Расклад вырисовывался занятный.
Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.
Но вычленил я другое — по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.
Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее — под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.
Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.
Что ж.
Хватит.
Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.
Этого достаточно.
Говорить пока следовало меньше, чем слушать. Сначала следовало понять людей. Сергей Аполлонович — хозяин, присяжный поверенный и бывший компаньон моего отца, державший меня здесь только потому, что по закону положено. Павел Ефимыч — помощник, тщеславный, быстрый, вороватый до чужих мыслей. Где-то рядом есть ещё Александр Сергеевич, на которого уже успели скинуть вину.
Первой задачей я видел осмотреть тело до конца, вытрясти из памяти Аркашки всё, что может пригодиться, выяснить год, город, круг дел и причину, по которой мальчишка жил здесь в таком виде. И больше не отдавать мысль в чужие руки.
Я наклонился, поднял с пола рассыпанные листы, сложил их в ровную стопку и положил на край стола. Потом поднял глаза на Павла Ефимыча. Он уже отвёл взгляд, словно ничего не случилось. Понял, подлец, что я понял.
Ладно.
Первый ход ты стянул. Дальше придётся платить.
Дверь за Сергеем Аполлоновичем закрылась тихо, только ручка сухо щёлкнула. Павел Ефимыч постоял, прислушался к шагам в коридоре, потом медленно повернулся ко мне. Лицо он уже собрал, только правое веко ещё дёргалось. У людей, которых только что ткнули мордой в их собственную оплошность, часто остаётся такая мелкая судорога. Пусть привыкает.
Он подошёл близко, так, что я уловил запах его помады для волос и слабую кислинку винного перегара, спрятанного за мятной пастилкой.
— Ну-с? — спросил он тихо. — Кто тебя научил?
Глава 3
Я молчал. Спешить тут было вредно. Щеголь ещё не решил, злиться ему или торговаться.
— Александр Сергеевич? — продолжил он тем же вкрадчивым голосом. — Или ты под дверями уши грел? Что слышал?
Вот же любознательный какой. Я поднял на него глаза. Голова у меня работала ясно, но вот чужой рот всё ещё жил по своим правилам. Я чувствовал, как в горле поднимается привычная для этого тела вязкость, как язык будто ищет привычную дорожку и словесные конструкции.
— Сам… смекнул, — выдавил я и сам поморщился.
Павел коротко усмехнулся и важно качнул головой, будто разговаривает с молью.
— Ты? Сам? Аркашка, ты хоть ври складно. Мне байки не нужны. Слушай сюда. Ежели хочешь остаться при конторе, будешь говорить, о чём Александр Сергеевич болтает. Что про меня хозяину носит и про дела шепчет. Ясно?
Вот оно. Даже благодарность у таких, как он, ходит кривой тропой. Только что шкуру спас, а уже решил купить себе уши подешевле. И ведь, если память прежнего тела не врёт, прежде Пашка ходил по струнке перед моим отцом. Расслабился, видать…
Я опустил взгляд на свои башмаки. Правый держался честным словом, левый скрипел при каждом шаге так, будто внутри сидел мышиный хор и упражнялся в пении.
— На улицу я поди и в этих выйти могу, Пал Ефимыч, — сказал я медовым голоском, глядя вниз. — Только в таких башмаках за людьми не набегаешься. Скрипят, заразы, выдадут с потрохами. Александр Сергеевич поди через полкоридора услышит.
Ну вот. Хоть этот чужой язык начал слушаться.
Павлик пару секунд смотрел на меня, потом до него дошло. Щёки у него залились тонкими красными пятнами.
— Ах ты ж мелкая дрянь, — сказал он почти с уважением. — Ладно. Будут тебе сапоги. Только язык держи за зубами.
Я кивнул. Обещать тут ничего не требовалось. Он сам уже всё решил: купил услугу, которой не получит. А я что, с ним спорить буду?
Павел Ефимыч ткнул пальцем в груду бумаг на столе.