— Три рубля сорок копеек серебром прямо сейчас, — сказал клиент. — И тогда останется еще рупь двадцать…
— Два рубля двадцать, — поправил Миллер.
— Два рубля двадцать, — согласился клиент. — Сталбыть, на два рубля двадцать могу расписку написать, ежели вы мне на слово больше не верите. В среду — край отдам. А сам не смогу, так посыльного отправлю.
— Благодарствую, — сухо сказал Миллер, аккуратно прибирая деньги. Клиент ринулся к выходу. Когда проходил мимо меня, зыркнул в мою сторону и прошипел:
— Грамотных развелось, плюнуть некуда…
— А Проку забирать разве не будете⁈ — закричал вдруг вслед толстяку вихрастый подмастерье.
Клиент ругнулся сквозь зубы и остановился.
— Да на кой-шут мне эта птица? — поморщился он.
— Афанасий Кузьмич, вы еще в пятницу обещали… — тут Миллер снял с полки предмет, занавешенный до этого покрывалом. Клетка. А внутри — хохлатый бело-желтый попугай. Который тут же защелкал и закурлыкал так пронзительно, что у меня уши заложило.
— А я говорю, себе оставьте! — махал руками клиент.
— Да не могу я его у себя оставить, он мне спать не дает! — Миллер впервые проявил эмоции и повысил голос. — Заказчиков пугает своими воплями про долги и расписки!
— Должоооок! — заорал попугай. — Должоооок! Пиши расписку!
— Да куда хочешь девай, хоть в суп! — толстяк медленно отступал к двери.
— Сычев, неси! — заголосил попугай. — Не при свидетелях! Не при свидетелях!
Подмастерье засмеялся. Снаружи тоже раздался смех — на шум сбежались мальчишки, слонявшиеся по соседству.
А вот я не смеялся. Попугай очень уж четко произнес фамилию «Сычев».
— А откуда взялся этот попугай? — спросил я.
— У купеческих жил, мне его за долги сунули, — отмахнулся толстяк. — Мол, на витрине будет сидеть, народ привлекать. А он только орет, срет и вещи портит! Все, некогда мне!
— Рррррасписку! — заорал попугай, топорща хохолок. — В оборрррот! В оборрррот! Сычев!
С невиданной для таких размеров прытью клиент выскочил наружу, только стекла задрожали.
— Сычев неси! — снова завопил попугай.
— Да замолчи ты уже, бесовская птица! — в сердцах воскликнул Миллер и снова набросил на клетку покрывало.
Стало тихо. И портной снова посмотрел на меня.
— Так вы в конторе у Емельянова, стало быть, работаете? — спросил он, вернув себе невозмутимый тон.
— Верно, — кивнул я.
— Голенев? Аркаша? — уточнил Миллер.
— Да, — подтвердил я.
— То-то мне лицо показалось знакомым… — пробормотал он и покачал головой. — Аркадий, сколько вам лет?
— Сколько есть, все мои, — уклончиво ответил я. Точный возраст Аркашки для меня пока что неизвестная величина. «Малолетний», как меня называли, значит мне нет двадцати одного года, и управлять имуществом я права не имею. Но метрик своих я до сих пор не видел.
— Вы очень мне помогли, — сказал Миллер. — Признаться, я сначала даже не разгадал ваших намерений, и чуть было не осадил. Однако, не боитесь ли вы? Афанасий Кузьмич человек мстительный и злопамятный.
— Страхом кормится безнаказанность, — ответил я. — Пока такие, как он, уверены, что их боятся, они творят, что хотят. Мы ведь с вами даже не дали делу ход, а лишь намекнули, что наглость найдется управа, так он тут же сдал назад.
— Ваша правда, — согласился Миллер. Потом задумался на секунду и медленно кивнул. — Я помогу вам с вашим сюртуком. Вы, не задумываясь, пришли мне на помощь, хотя даже не были уверены в том, что я это оценю. Это очень благородно, Аркадий Ильич. И я не могу оставить это без встречной благодарности.
Я с готовностью снова стянул свой сюртук.
— Вот, поглядите, — сказал я. — Карман нужно сделать прочнее и глубже, чтобы бумаги в него плотно помещались и снаружи ткань не топорщили.
Я объяснял задачу и показывал сразу на своем сюртуке. Миллер внимательно слушал и кивал.
— Вы как будто совесть собираетесь в этом кармане носить, — усмехнулся портной.
— Совесть легче, — в тон ему ответил я. — А бумаги опаснее.
Тонкие губы Миллера снова дрогнули, и он забрал у меня многострадальный сюртук. Из-под покрывала снова раздался вопль.
— Рррррасписку! Неси рррррасписку!
— Остап, избавься уже от этой птицы! — поморщился Миллер.
— Не надо! — воскликнул я.
— Если хотите забрать его себе — забирайте! — махнул рукой портной.
Я представил, как приношу в контору громкого и скандального попугая. Даже если я его у себя в клетушке поселю, меня там живьем сожрут. Но упускать говорящее животное, которое как-то очень уж четко и часто произносит фамилию «Сычев» мне не хотелось. Попугаи никогда не выдумывают слова от балды. Они повторяют за людьми. Значит эта птица — своего рода свидетель. Живая улика.