Я промолчал, но в голове тут же тренькнул звоночек. Верно, аттестат зрелости! Аркашка дворянин, к тому же обеспеченный. Он должен был где-то получать образование. Насколько я помню систему этих времен, для полноценной адвокатской практики мне понадобится диплом университета. Верный пропуск в который — аттестат зрелости. Есть ли он у меня? Судя по глумливому выражению на лице Павла, с ним у меня какие-то проблемы…
— Что задумался? — Павел толкнул меня в плечо. — Правда глаза колет?
Он захохотал.
— Давно мы что-то с тобой не играли, — зло ощерился он и потянулся за мусорной корзиной. — Загордился, да? Стал забывать единственное дело, к которому пригоден?
Надо же, опять он за корзину схватился. Видать, мое послание в «личном-публичном» дневнике доставлено по адресу.
— Вы что-то нервный сегодня, Павел Ефимович, — с ледяным спокойствием ответил я. — Все еще не приняли вашу жалобу? Может с формулировками помочь?
Павел побледнел, губы его скривились от бешенства. Судя по всему, я попал не в бровь, а в глаз. Выражение его лица стало таким, будто он меня сейчас ударит.
Но я продолжал спокойно смотреть в его глаза.
Свободная рука Павла сжалась в кулак и затряслась.
В этот момент на двери звякнул колокольчик, и в контору быстрыми шагами вошел Александр Сергеевич. Посмотрел на Павла, на меня, нахмурился, прошел на свое место и положил перед собой папку.
— Аркадий, ты мне нужен, подойди, — сухо сказал он.
Павел нехотя разжал кулак, швырнул на пол корзину и отошел.
— Ну ничего, Аркашка, я все доложу о твоих выкрутасах Сергею Аполлоновичу, — сквозь зубы процедил он. — И про шпану твою малолетнюю, и про «консультации», и про сюртук…
Я сделал вид, что не услышал, поднялся и подошел к Александру Сергеевичу.
— Задание для тебя, Аркадий, — сказал Александр Сергеевич. — По нашему делу один свидетель остался неопрошенным.
— Пономарь? — спросил я.
— Пономарь, — кивнул Александр Сергеевич. — Сходишь в приход и тщательным образом его опросишь.
— Понял, — кивнул я и с готовностью шагнул к двери.
— Постой, не спеши! — придержал меня Александр Сергеич. — Только никаких твоих въедливых вопросиков! Нам не надо знать его мнение, пространный рассказ тоже недосуг выслушивать. В споры о богословии не вступай, ясно? Тебе нужно узнать только время и порядок. Понял?
— Понял, — кивнул я.
— Повтори, что понял! — потребовал Александр. Причем, кажется, скорее для Павла, чем для меня.
— Нам нужно узнать, в какое время порядок богословских действий возле Ведерникова перестал быть порядком для человека в памяти превратился в порядок при умирающем без сознания, — сказал я.
— Ступай, — кивнул Александр Сергеевич.
Я вышел из конторы. Уже в прихожей услышал слова Александра Сергеевича.
— Павел Ефимович, нехорошо это — срываться на мальчишке…
И раздраженный ответ Павла:
— Никто и не срывается! А вы суете свой длинный нос не в свое дело…
Слушать их перепалку дальше я не стал, вышел на улицу и двинулся к приходу. В послеобеденное время улицы городка были пустынными, да и погода была не очень прогулочная — пасмурно, пронзительный ветер, того и гляди дождь со снегом опять пойдет. Отчаянно мерзнуть я к этому времени уже перестал, видимо сказалось то, что я не стеснялся завтракать, обедать и ужинать. А Пелагея, увлекшись своими матримониальными планами на Таську и меня, еды не жалела. И молодой организм Аркашки довольно шустро «распрямился» и адаптировался.
Я уже привычным образом обходил и перескакивал лужи. И пока шел, прокручивал в голове обстоятельства нашего дела.
Доктор Лебедев записал «ловит мух», жар и путаную речь, выписал лекарства. Потом был повторный вызов, на котором он удвоил дозу. В книге аптекаря это записано. Батюшка отвечал уклончиво, но просветил нас о порядке действий у постели беспамятного умирающего. Теперь надо у пономаря выяснить, в какой момент этот порядок наступил.
Нужный мне дом находился совсем рядом с приходом, но пришлось чуток поплутать в узких переулках. Строение было бедненькое — низкая избушка с крохотными окнами. Я приоткрыл калитку из потемневших от времени досок. Во тесном дворике пожилая женщина в простом сером платье и фартуке развешивала постиранные вещи на натянутую веревку.
И что-то бормотала себе под нос.
Я прислушался.
— Копоть эта опять, — бурчала она. — Пятна от воска эти, будь они неладны. Как с ночи придет, так всю одежу хошь на помойку выбрасывай… Трешь ее трешь, а она все одно не оттирается…