— Это после Ведерникова такое? — спросил я.
— Так Ведерников уж неделю как преставился, — не задумываясь, отозвалась женщина. — Я тогда измордовалась вся, пока одежу отстирывала. Вчерась вот Ипполитов преставился, а мой снова до утра читал, весь в копоти да пятнах вернулся. Будто в шахте робил, а не псалтырь читал…
— А пономарь дома сейчас? — уточнил я.
— Дома, дома, где ж ему еще быть? — не меняя тона, ответила женщина. На меня она даже не смотрела. — Проснулся и щи хлебает. Что ж вы все к нему шастаете-то сегодня?
Я хотел спросить, что значит ее «вы все», но ответ появился сам собой. Из низкой двери, пригнув голову, выскочил… Сычев.
Увидел меня, расплылся в мерзкой улыбочке.
— А, молодой барин, — сказал он и по-шутовски приподнял шляпу. — По мертвым теперь вздумали ходить?
— А что, пономарь разве преставился? — спросил я.
— Нет-нет, что вы, — он ощерился, демонстрируя щербину в зубах. — Жив-здоров и рад гостям, если вы понимаете, о чем я…
И прошел мимо меня к калитке. Я проводил его взглядом и усмехнулся, вспомнив характеристику Федьки «отклячив зад все время ходит». Надо же, как метко.
Хотя на самом деле веселиться было не с чего, конечно. Что Сычеву нужно у пономаря?
Я тоже пригнулся, чтобы не задеть головой низкий дверной проем.
В комнате пахло кислыми щами, церковными свечами и немытым телом. Небольшая комната служила хозяину и спальней, и столовой, и мастерской. На низком подоконнике царил рабочий беспорядок из жестяных форм для отливки свечей, свечных огарков и круглых «плюшек» воска. Низкий табурет у подоконника валялся на боку.
Сухощавый сутулый мужик сидел на лавке, довольно далеко от стола. И от миски с недоеденными щами. Сначала он мне показался древним стариком, но дело было скорее в освещении, которое подчеркнуло глубокие тревожные складки на его лице, и в всклокоченной бороде. А еще он был напуган. Очень напуган. Взгляд блуждающий, костлявые пальцы беспорядочно мнут вышитый рушник. Сутулые худые плечи вздрогнули, когда я вошел. Будто он испугался, что вернулся прежний визитер. А когда увидел меня, мелко заморгал, будто не понимая, что происходит.
— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Аркадий Голенев, я занимаюсь делом вдовы Ведерниковой. Мы можем поговорить?
— Ась? Да-да, поговорить… Поговорить можем, отчего не поговорить? — быстро закивал он.
— В котором часу вас оставили читать у Ивана Трофимовича Ведерникова? — с места в карьер спросил я.
— В котором часу, говорите? Дак такое разве упомнишь, это когда было уже…
— Свечи для чтения в котором часу брали? — спросил я.
— Может брал свечи, может нет, не помню уже… — монотонно проговорил пономарь. Руки его продолжали мять рушник. На меня он не смотрел.
— Сколько времени вы провели в доме Ведерникова? — спросил я.
— Да кто ж его считает, время это, — вздохнул пономарь и затравленно посмотрел на меня. — Давно уж было-то, как я все это упомню?
Я покачал головой. Дело было явно не в провалах в памяти. На лице читалось скорее выученное беспамятство слабовольного человека. Уж не с визитом ли Сычева это его состояние связано?
Что ж, информацию можно получить и другим путем.
Я огляделся, в поисках нужного мне предмета. А именно — журнала учета или чего-то подобного. Ага, кажется вот оно… Слева стоял грубо сколоченный сундук, на нем — стопка потертых и закапанных воском книг. Часослов, Псалтырь, Требник… Все это рабочие инструменты пономаря. И толстая тетрадь, прошитая крученым шнуром, концы которого припечатаны сургучной печатью. Хороший знак. Значит страницы не изымали… На картонной обложке тетради крупными печатными буквами написано «Свечная книга».
— Вы не возражаете, если я посмотрю? — спросил я.
Пономарь молча отвел взгляд и принялся быстро креститься.
Я листнул загуршавшие страницы. Четкая линовка страниц, разборчивый, хоть и грубоватый почерк. Датировка, от кого и за что поступило, приход, расход…
Так, вот двенадцатое марта.
«За ночное чтение Псалтири по усопшем рабе Божием Иоанне: От вдовы Прасковьи Ведерниковой за 5 свечей восковых больших да за 2 свечи к аналою», восемьдесят пять копеек.
«Пономарю Симеону за труды нощные», пятьдесят копеек.
«За уголь и ладан кадильный», двадцать копеек.
«Вот и ответ на мои вопросы», — подумал я, закрывая книгу. Бумага дала мне ответ гораздо четче, чем перепуганный пономарь. Я достал из кармана папку, взял чистый лист бумаги и карандаш. Переписал дословно все записи, касающися Ведерникова. «Хорошо бы снять заверенную копию с нотариальным подтверждением целостности печати», — подумал я. Сычев уже один раз приходил к пономарю, дорогу знает. Но книгу не тронул. Однако нет гарантии, что он не вернется и не внесет соответствующие правки… Я еще раз пролистал страницы.