Незаметно вырвать страницу не получится — страницы четко разлинованы по датам, и если одна исчезнет, для суда это будет настоящей красной тряпкой.
Но могут взломать сургуч и переписать…
Я посмотрел на пономаря.
— Кто опечатывает свечную книгу? — спросил я.
— Благочинный отец Иоанн, — продолжая креститься, ответил пономарь. — Батюшка Собора Успенского…
Я внимательно вгляделся в мелкие буквы на листке бумаги, заклеивающей шнур.
'Сия книга, выданная из Консистории для записи прихода и расхода свечного сбора Всехсвятской кладбищенской церкви града Заволжск, содержит в себе пятьдесят (50) пронумерованных и прошнурованных листов, каковые и утверждаются подписью и приложением казенной печати.
Благочинный 1-го округа заволжского уезда, Протоиерей Иоанн Успенский.
Октября 1-го дня, 1887 года.'
А вот это было отличная новость! Нотариальную копию с книги снять нельзя, но вот эксперт для проверки целостности книги имеется.
Я тщательно переписал текст с этого листа тоже. Снова посмотрел на пономаря.
Вид у него был очень печальный.
— Прошу прощения за беспокойство, — сказал я, испытав укол мимолетной жалости к этому человеку.
Я вышел из калитки и нос к носу столкнулся с Сычевым. Он стоял, привалившись к забору, и шагнул ко мне, как только увидел.
— Молодому барину давно бы пора знать, что мертвые не любят, когда живые их покой тревожат, — с усмешкой сказал он. — Иные живые после таких тревог болеют, так-то…
— Значит иным живым надо меньше ходить к пономарям передо мной, — усмехнулся я в ответ.
Сычев шутовским жестом приподнял шляпу. Ощерился, развернулся и направился прочь. Я проводил его взглядом, а когда он скрылся, аккуратно встал за углом, чтобы он не заметил меня, если оглянется, и проследил еще некоторое время. Сычев шел неспешно, вихляющей манерной походкой. Приостановился, приподнял шляпу перед прохожим. Как бы невзначай бросил взгляд по сторонам. Ускорился, почти добежав до перекрестка, остановился на углу, присел, сделал вид, будто стирает грязь с обуви. Приемчики, конечно, простые, но Сычев делал их так привычно, будто проверять наличие слежки у него «вшито под кожу».
Не простой ты посыльный, Сычев. Ох, непростой… Плохо скрытой угрозы Сычева я не испугался. Не он первый, не он последний, кто бросается многозначительными фразами в мой адрес. Но выяснить подробности об этом человеке, несомненно, имеет смысл.
Когда я вернулся в контору, то застал там только Александра Сергеевича. Он все еще сидел на своем месте, разложив перед собой бумаги.
— А, Аркадой, — он бросил на меня короткий взгляд. — Что удалось узнать?
Я присел за стол рядом с ним и четко изложил подробности своего визита. Не упустив ни единой детали. И про ворчливую женщину, отстирывавшую пятна воска и копоти, и Сычева, который нанес пономарю визит до меня. И самого пономаря, у которого отбило память. Процитировал запись в «свечной книге» до копейки.
— Что ж, похоже, эта запись подтверждает порядок отпевания человека в беспамятстве, — задумчиво проговорил Александр Сергеич, записывая новые данные в свои документы.
На лестнице раздались громкие шаги Павла. Он спускался со второго этажа, не скрываясь. И даже напевал под нос что-то веселое. За время моего отсутствия его настроение явно скакнуло вверх.
— А, вот и ты Аркашка! — радостно ухмыльнулся он, едва войдя в контору. — Как ты кстати вернулся, ты же теперь занятой человек, Сергей Аполлонович сетовал, что тебя не враз и поймаешь!
— Вы же знаете, по какому делу я отлучался, — я пожал плечами.
— А про дела свои ты Сергею Аполлоновичу доложишь, — Павел снова радостно оскалился. — А то у него к тебе много вопросов накопилось. Очень много вопросов…
Он многозначительно подмигнул и жестом указал мне наверх.
— Сергей Аполлонович вызывает меня к себе в кабинет? — спросил я.
— Ох вызывает, Аркашка! — лицо Павла лучилось самодовольством. — Прямо жаждет видеть, как ты свою возлюбленную!
Лицо Александра Сергеевича закаменело. Перо в руке дрогнуло.
— Спасибо, что сообщили, Павел Ефимович, — подчеркнуто вежливо, словно обращаясь к прислуге, сказал я и еле сдержался, чтобы не отвесить шутовской поклон. «Это я на Сычева с его ужимками насмотрелся», — подумал я, проходя мимо Павла. Улыбаться он перестал,