Я широко и простодушно улыбнулся. Александр одобрительно хмыкнул, но в глазах вроде как еще осталось сомнение. Словно он чутьем своим адвокатским почуял какую-то неправильность. Ладно, сегодня у меня, пожалуй, не было другого выбора, кроме как быстро вмешаться, но впредь следует быть все-таки осторожнее. И держаться в рамках своей роли. И узнать, наконец, подробности жизни Аркашки, а то я все еще не знаю ни свой год рождения, ни судьбу своего аттестата зрелости. Как и много другого-прочего.
Из-за угла забора высунулась и спряталась обратно всклокоченная голова Гришки. И когда Сычев с городовым неспешно направились куда-то в сторону Базарной площади, мой «бегунок» как бы невзначай пристроился следом за ними.
Отлично.
Толпа соседей, сбежавшихся посмотреть на скандал, начала рассасываться. И среди них я заметил приметное лицо Сеньки Рябого. Где-то здесь же, значит, должен быть Федька. Я покрутил головой. Ага, вон он, делает вид, что витрину разглядывает в двух лавках выше по Ильинке.
У меня немного отлегло. Парни мои были на своих местах. Никто их не рассекретил и уши не надрал. Еще оставался Витька. Здесь его по понятным причинам не было, Кузнецов-то сюда не явился. Его бы тоже проверить, все ли с ним в порядке. Но он из всех четверых самый сообразительный, авось справится и не нарвется на неприятности.
— Ну что, Аркадий, можно возвращаться в контору? — повеселевшим голосом сказал Александр Сергеич.
Я покачал головой.
— Нет гарантии, что они втихую все-таки не заменят вывеску, — сказал я. — Сычеву этому веры нет. Нужно через суд пройти. И подать прошение о немедленном аресте лавки. И приложить бумагу от Григория Марковича. Вы же все записали?
— Молодой человек, я уже тридцать два года работаю нотариусом! — воскликнул Пильман. — И вы-таки сомневаетесь?
Когда мы вернулись в контору, то застали там только Павла Ефимовича, который сидел в небрежно расстегнутом сюртуке и предавался весьма глубокомысленному занятию — швырял смятые листы в мусорную корзину. А молчаливый писарь сидел в углу и старательно делал вид, что его там нет.
Очевидно, за время нашего отсутствия Сергей Аполлонович сорвал на Павле свое раздражение, и тот теперь изволил пребывать в самом мрачнейшем настроении.
— О, Александр Сергеич, вы как нельзя кстати! — Павел Ефимович вскочил, отложив недосмятый бумажный комок. — Я хотел с вами посоветоваться. У меня тут с жалобой по одному делу уже в третий раз закавыка выходит…
— Павел Ефимович, я бы рад вам помочь, но мне некогда, — отмахнулся Александр Сергеевич, раскладывая на столе бумаги.
— Вы же сами говорили, что жалоба — это плевое дело, — почти подобострастным тоном пел Павел. — Может все-таки поглядите?
Александр обмакнул перо в чернильницу и склонился над столом. Павел продолжал увиваться вокруг него, а я отошел к окну, чтобы обдумать то, что чему мы только что стали свидетелями. Потому что странностей там было — хоть отбавляй. Ну ладно, допустим, сама по себе смена вывески — это был прокол Сычева, который попросту не юрист и сделал неверный вывод. Впрочем, при нашем промедлении уловка бы сработала, так что не такой уж и просчет. Просто мы оказались расторопными и переиграли Сычева.
Второе — это то, что этот самый Сычев как-то незаметно из простого доставщика бумаг превратился в одно из главных действующих лиц. И выглядел основным распорядителем.
И третье, собственно, самое главное. Вывеску меняли вовсе не на «Лавка Кузнецова, единственного и неповторимого». А на какой-то торговый дом Морозова, который вообще непонятно каким боком к этому делу отношение имеет. Получается, Кузнецов свою долю уже продал? Так быстро? Как там Сычев сказал? Выгодная сделка подвернулась?
Тут я обратил внимание за окно и увидел там Егора Савельича. Тот совершал очень странные маневры — то подходил к нашему крыльцу и даже на него поднимался. Потом топтался на месте, чесал голову, снова спускался со ступенек. Отходил на несколько шагов. Возвращался обратно. Будто хотел зайти, но не мог принять толком решение, что-то ему мешало. Я помахал ему в окно.
Он увидел меня, лицо его прояснилось, и он стал делать знаки руками, истолковать которые можно было только одним способом — он вызывал меня на улицу.
Я оглянулся на Александра и Павла. Они были заняты — Александр писал, а Павел увивался вокруг него, все еще пытаясь добиться его внимания к своей многострадальной жалобе.
Понятно, им не до меня.
Я тихонько вышел из конторы и подошел к Егору Савельичу.