— Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?
— Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала — холодная была.
Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала. Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.
— Что вы делаете? — спросила она наконец.
— Ваше дело в ход пускаю, — ответил я.
Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.
— А толк? Павел Ефимович же…
— Толк будет, — мягко перебил я. — Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.
На слове «доктор» она подалась вперёд.
— Вы думаете, это поможет?
— Думаю, это лучше, чем слёзы лить, — сказал я. — Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.
Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.
— Николай Степанович человек строгий, — проговорила она. — Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.
— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?
— Федька, кажется. Рыжий такой. Лет двенадцать.
Я кивнул, дописал и это.
Она поднялась. Уже у двери остановилась и обернулась.
— А как вас звать?
Вопрос вышел простой, а ударил глубоко. Аркашка Голенев. Чужое имя ещё воспринималось во мне плохо, будто новый сапог на ноге. Хотя и было созвучно моему.
— Аркадий, — представился я. — Ступайте, Прасковья Андреевна. И ждите.
Глава 4
Когда дверь за ней закрылась, я ещё раз пробежал глазами запись. Теперь след уже остался. Для вдовы это могло стать спасением, для конторы — заработком, а для меня — первым настоящим входом в дело.
В коридоре раздались шаги. Ровные, быстрые. Дверь открылась, и в комнату вошёл Александр Сергеевич.
Он сперва окинул взглядом стол, разбросанные бумаги, перевёрнутый табурет, журнал, раскрытый не на том месте, где ему следовало лежать, и только потом посмотрел на меня.
— Опять Павел Ефимыч дурь срывал? — спросил он сухо.
Я пожал плечами и потянул к себе свёрток вдовы, будто просто освобождал край стола. Александр Сергеевич заметил это движение сразу, подошёл ближе и коснулся пальцем строки в журнале.
— Хм. Кто дело принял?
— Я записал, — ответил я. — Бумаги вдовы Ведерниковой. Павел Ефимыч велел оставить.
Александр открыл свёрток и быстро перебрал листы. На меня он пока не смотрел. Глаза у него шли по бумагам споро, привычно. Расписка. Выписка из книги. Показание приказчика. Свидетельство. Прошение.
— Кузнецов… — проговорил он негромко. — Вчера я этой вдове уже отказал, Аркашка. Видать, не поняла.
Я промолчал.
Он перевернул расписку, задержался на дате, потом на выписке о смерти.
— Завтра опись, — сказал он уже себе. — Денег вперёд у неё нет. У того расписка, книга, приказчик и купеческий свидетель. Дело скверное. Не знаю, на кой-чёрт Павел Ефимович велел его в ход пустить.
Тут он увидел мой листок. Взял, пробежал глазами и поднял на меня взгляд.
— Это кто писал?
— Я.
— С чего ты взялся тут умничать?
— Вдова сказала, вот я и записал, Александр Сергеич.
Он кивнул, ещё раз взглянул на мои каракули и чуть поджал губу.
— Ежели Лебедев в записной книжке отметил жар и помрачение, ход тут может быть, — сказал он. — Ежели батюшка подтвердит, ещё лучше.
Александр въехал сразу. Куда быстрее Павлика. Я даже уже решил, что он возьмётся, но Александр лишь положил листок на стол и отступил на шаг.
— Только всё это пустые разговоры, голубчик, — продолжил он ровно. — Против Кузнецова в такую пору идти — себе шею ломать. Контора и так нынче по уши. Ты зря бумагу марал, Аркашка — заниматься этим делом никто не будет.
В этот момент в передней хлопнула дверь, и в комнату вернулся Павел Ефимыч. В одной руке шляпа, в другой сапоги. Крепкие, разношенные, на толстой подошве. Он огляделся, убеждаясь, что вдова ушла. Увидев Александра Сергеевича у стола, мигом собрал лицо в деловую мину и бросил сапоги мне под ноги.