Когда мы дошли до дома, Таська нераборчиво пробормотала что-то на прощанье, и шмыгнула во двор. Мы с Сергеем Аполлоновичем поднялись на крыльцо. Он зазвенел ключами, продолжая хранить ледяное молчание.
Дверь едва скрипнула смазанными петлями, впуская нас в пахнущий старой бумагой, чернилами и сургучом мрак конторы.
— Послушай, Аркадий… — нарушил молчание Сергей Аполлонович. Таким голосом, который, как он считал, не сулил мне ничего хорошего. И от которого у прежнего Аркашки тряслись поджилки.
— Нет, это вы меня послушайте, — невежливо прервал его я. — Понятия не имею, какую там цель вы преследовали, когда устроили этот мерзкий спектакль. И не уверен, что хочу это знать. Но вы поставили под удар ни в чем перед вами не повинную девушку и впутали в эту интригу ее мать.
— Аркадий, да как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — возмутился Сергей Аполлонович. — Напомнить тебе, что ты несовершеннолетний, а я все еще твой опекун?
— Мое несовершеннолетие не делает меня слепым и глухим, — парировал я. — И то, что я вижу и слышу, никак вас не красит.
— А что я, по-твоему, должен был подумать⁈ — Сергей Аполлонович всплеснул руками, по всей видимости, решив сменить тактику, раз прямое давление не сработало. — Пелагея явилась ко мне, вся в слезах, мол Аркашка девчонку обрюхатил, стыд-то какой! Что, по-твоему, я должен был подумать⁈ Пелагея служит мне верой и правдой уже много лет!
Как опытный адвокат врать с невозмутимым лицом Сергей Аполлонович умел. Не знай я всех обстоятельств, сейчас бы даже его оскорбленную невинность за чистую монету принял. Но знал я тоже гораздо больше, чем озвучивал.
— Вы не извинились, — сказал я.
— Что? — нахмурился Сергей Аполлонович.
— Вы не извинились перед девушкой, когда доктор сказал, что она невинна, — четко проговорил я.
— О, Господи, и только-то⁈ — фыркнул Сергей Аполлонович и всплеснул руками. По глазам было видно, что он испытал нешуточное облегчение, и его пошатнувшаяся реальность, в которой его переиграл какой-то недоросль, вернулась в прежнее равновесие. — Хорошо, Аркадий, завтра же утром я сам зайду на кухню и принесу Таське свои извинения за то, что ей пришлось пройти через эту стыдную процедуру…
— Нет, — я покачал головой.
— Что еще? — нервно дернулся Сергей Аполлонович.
— Этого недостаточно, — сказал я. — Кроме извинений вам придется сделать для девушки еще кое-что.
Сергей Аполлонович замер, раскрыв рот.
— Вы отправите ее в земскую школу, — продолжил я. — И переведете с кухни в ученицы Софьи Ильиничны. Грамоту она быстро освоит, она очень сообразительная девочка.
— Да ты… ты в своем уме⁈ — выпалил Сергей Аполлонович, и лицо его пошло красными пятнами. — С чего ты взял, что имеешь право у меня хоть что-то требовать?
— Вы такой проказник, Сережа… — не удержавшись, прошептал я едва слышно. Но судя по побледневшему лицу Сергея Аполлоновича, он расслышал, что я сказал. Зрачки его резко расширились. Рот беззвучно открывался и закрывался. Пару секунд я молча наблюдал за ним. Я не собирался его шантажировать. Просто очень уж хотелось показать ему, что ощущает человек, когда с ним играют в мерзкие игры.
— Я не требую ничего для себя, — сказал я. — Но вы собирались очень гнусно обойтись с девушкой, которая ни в чем перед вами не провинилась. И я считаю будет справедливым, если вы загладите свою вину перед ней чем-то более существенным, чем голословные извинения.
— Хорошо, Аркадий… Ильич, — по лицу Сергея Аполлоновича было видно, сколько моральных сил уходит у него на то, чтобы не броситься на меня прямо сейчас с кулаками. А еще в глазах притаились тревога и страх. И боялся он явно не меня. А кого-то другого. Может быть, того, кто дергает его за ниточки, оставаясь в тени?
— Я отдам Настасью в земскую школу, а ежели захочет, то курсы акушерок тоже оплачу, — с трудом, будто выдавливая из себя каждую букву, проговорил Сергей Аполлонович. — Девушка действительно… ни в чем… не виновата.
— Вот и славно, — сказал я. — Если у вас нет ко мне других вопросов, то я пойду. Спокойной ночи.
Я развернулся и направился в свою комнату. Уже из-за двери я услышал, как что-то со звоном и треском разбилось. Словно кто-то швырнул в стену фарфоровый кофейник.
Я подошел к двери своей комнаты и понял, что все еще злюсь. Теперь, после всей этой ситуации с Таськой, мне больше не хотелось просто полностью вернуть свои права и получить обратно наследство, образование и положение в обществе. Мне хотелось размазать этих мерзавцев. Распутать этот гадючий клубок зарвавшихся мошенников, уверовавших в то, что они в этом тихом провинциальном городке могут творить, что хотят, подличать, шулерствовать, плести свои интриги и потирать ручки.