Такое создавалось впечатление.
И оно было обманчивым.
Умело пущенной пылью в глаза.
Это вовсе не делало группу мошенников менее опасной, недооценивать их точно не следовало. Но границы ее определенно сужались. Однако сила этих мошенников не в их численности, а в умении заставлять других работать на себя.
Кузнецов не был с ними в сговоре. Из него сделали марионетку заемной распиской.
Доктор не был с ними в сговоре. Его поймали на компромат. И пытаются сделать еще один источник давления из его дочери.
Отец Василий не был с ними в сговоре. Его подкупили.
Пономарь не был с ними в сговоре. Его припугнули.
Сергей Аполлонович?
Я записал его имя, подчеркнул одной чертой. Потом второй.
В сговоре ли вы с ними, господин присяжный поверенный? Или умелые кукловоды просто подобрали к вам ключик? Впрочем, тут явно имеет место не случайная оплошность, как в случае с доктором. Даже если мошенники держат Сергея Аполлоновича на поводке, то поводок этот достаточно длинный и извилистый. И многие вещи Сергей Аполлонович делал по своей воле. Без указки…
Однако, если поводок все же имеется, то нужно его вычислить.
Картина вырисовывалась четкая, но опасная. По всему выходило, что я играю против совсем даже небольшой группы людей. Крохотной даже.
Сычев.
Морозов.
Никифорова.
Мазурин? Тот тип с рыжими усами?
Анна Голенева? Какое отношение она имеет к этому всему? Лицо этой женщины было печальным и даже несчастным. Но выражение лица не улика и не факт, к делу его не пришьешь, в суде не предъявишь.
Судя по документам Кутяпова, расписки на фамилию Мазурин появились около года назад.
Значит возьмем за рабочую гипотезу, что именно тогда мошенники в Заволжске и появились. И за год развернули здесь целый преступный синдикат. Подкупая, обманывая, подсаживая, собирая компромат.
Охотничий азарт щекотал и подстегивал, теперь я подобрался довольно близко.
Но как раз это и означало, что действовать следовало очень осторожно. Прямо-таки ювелирно. Мне совершенно не хотелось, чтобы вся эта банда, почуяв опасность, собрала манатки и растворилась где-то в необъятных просторах Российской Империи.
Ну да, тройка орловских рысаков, лодочный сарай на отшибе. Пути к отступлению они явно заранее продумывают. Унюхают опасность — и поминай как звали. Вынырнут в другом городке, под новыми личинами, и снова начнут свои игры…
Нет, действовать нужно не так… Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы прямо в зале суда дело переквалифицировали в уголовное.
Дело вдовы нужно выиграть так, чтобы обойти все острые углы и раньше времени не спугнуть этих жуликов. Пусть спишут это на случайное стечение обстоятельств, осечку только в одном своем преступном проекте. Тем временем мне нужно постараться тих и аккуратно «отсечь» те щупальца, которые возможно. Снять с крючка тех, кого они держат угрозами и компроматом.
И начну я с доктора. Который сам уже принял решение сорваться. Моя задача — сделать так, чтобы эти мошенники жизнь ему не испортили. Завтра нужно во что бы то ни стало узнать, на что его поймали.
Я собрал свои заметки, разложил их по местам, задул свечу и забрался под одеяло. Думал, что не смогу уснуть от всех этих мыслей. Однако, напротив. Провалился в сон, едва приняв горизонтальное положение.
И разбудил меня ворчливый голос Пелагеи, которая еще затемно вышла во внутренний двор, громыхая ведром.
Когда я явился на завтрак, как ни в чем не бывало, то обнаружил там сидящего за столом Павла. Тот имел вид растрепанный, но чистый. Перед ним на столе стояла миска с кислыми щами и банка с рассолом. Сюртук его, тщательно почищенный и даже заштопанный, висел возле печки, прилаженный на перекрестье из ухвата и деревянной лопаточки.
— Сам себе наложишь, у меня руки заняты, — не глядя на меня, буркнула Пелагея.
Возражать я не стал, взял из стопки чистую глиняную миску, открыл чугунок, наполовину полный ячменной каши, сдобренной конопляным маслом. Развернул чистую тряпицу, отрезал себе пару ломтей теплого еще хлеба. Зачерпнул кружкой ароматный сбитень. И сел напротив Павла.
Тот хмуро посмотрел на меня. Судя по его пустому взгляду, вчерашний наш разговор он не запомнил. Глаза в красных прожилках, на дне их плещется похмельная боль пополам со стыдом.
— Хороший вечер вчера видать был, да, Павел Ефимович? — спросил я. Хотелось удостовериться, насколько тверда его память.
— Ох, Аркашка… — мучительно вздохнул Павел. — Даже не спрашивай. Вот не поверишь, даже не помню, как здесь оказался… Неужто так работать хотелось, что я прямиком из трактира сюда пришел?