— Подловил, — он немного грустно улыбнулся в ответ. Во время всего нашего разговора я внимательно наблюдал за его лицом, насколько это было возможно в неверных отблесках ламп и факелов, бросающих причудливые тени как на самого парня, так и на деревянные укосины, на которых держалась сцена. Глаза не бегают, лицо спокойное, как у человека, совесть которого кристально чиста. Что опять же, ничего не доказывает. Знавал я жуликов, которые выглядели наивными агнцами. Но если в каждом новом человеке видеть врага, недолго и параноиком сделаться. Кроме того, учитывая контекст… Я встречал этого парня дважды — в больнице у постели бесчувственного Александра Сергеевича. И в конторе, когда тот расспрашивал Сергея Аполлоновича про тот же самого Александра Сергеевича. И на вид ему примерно как и мне. Разве что ростом повыше и в плечах пошире.
— Аркадий, — представился я и пожал руку в ответ. — Так о чем ты хотел меня спросить?
— Что за дело вы ведете с господином Полотно? — быстро спросил он, и взгляд его сразу стал цепким.
— Я не могу давать показания по сему вопросу, согласно статье 404 гражданского судопроизводства, — с легкой усмешкой ответил я. Строго говоря, на меня эта статья пока что не распространялась, но мне хотелось увидеть, как отреагирует Митяй на такой ответ.
— Это присяжных поверенных касается, — сказал он. — А тебе лет-то сколько?
— Подловил, — усмехнулся я.
— Послушай, вообще-то мне никто не поручал вести это дело, — вздохнул он. — Строго говоря, дела вообще никакого нет. Герман Петрович приказал отписаться, что, мол, несчастный случай и в архив сунуть. Неохота ему, видишь ли, возиться. Мол, только ноги зря бить. И статистику портить. А я подумал, что какой-то очень уж странный это несчастный случай. Помощник поверенного вдруг ни с того, ни с сего, за три дня до суда напивается в дыминушку и портфель свой теряет.
— А про суд откуда знаешь? — уточнил я.
— Так на канцелярии завсегда расписание заседаний висит, — Митяй махнул рукой куда-то в сторону. — Сходил да посмотрел, делов-то. Еще и доктор тот молодой масла в огонь подлил, когда кричал, что водку ему в рот уже бесчувственному заливали. Значит напал на него кто-то. И бумаги отнял. А Емельянов твой свистел, как сивый мерин насчет того, что Полотно за воротник закладывал.
— По глазам определил? — легонько поддел его я.
— Так ты же ему в это и ткнул! — воскликнул он. — А он сразу аж с лица сбледнул, когда ты про лжесвидетельство сказал. Я потому за тобой и шел тогда, думал, что ты сам со мной поговорить хочешь, а ты утек! Так что это за дело такое?
— Не имею права разглашать… — покачал головой я.
— Тьфу ты, пропасть… — сморщился Митяй. — Все ты имеешь! Кобенишься только… Тебе что, хочется, чтобы те, кто Полотно по башке стукнул, безнаказанными остались? Помереть ведь тот может, если еще не помер.
— Вот уж нет, — проговорил я, покачав головой.
— Тогда чего же ты молчишь, как рыба? — возмущенно всплеснул руками Митяй. — Я же хочу их на чистую воду вывести! Если этого не сделать, они и дальше будут безнаказанно шляться! И черт знает что еще понаделают!
И тут я не смог подавить смешок. Я вовсе не над горячностью парня смеялся, и даже не над абсурдной ситуацией, когда очень серьезный разговор ведется не в кабинете, а под кое-как сколоченной сценой в балагане. Под прикрытием потрепанной рогожки. И еще над узнаванием. Как же знакомо! Когда ты идешь осторожно, продумывая каждый шаг, читая между строк документы, стянутый множеством правил и ограничений. И сыскарь, не стесняющийся переть напролом и строить смелые версии.
— Я разве что-то смешное сказал? — обиделся Митяй, и снова стало заметно, что лет-то ему совсем еще немного.
— Нет, — я покачал головой. — Я про свое.
— Так расскажешь, кому твой Полотно хвост прищемил? — прищурился Митяй.
— Прости, но пока не могу, — я покачал головой. Даже немного с сожалением. Потому что он копал в том же направлении и пришел к очень близким выводам. Тем самым, на которые взрослые и многоопытные товарищи предпочли закрыть глаза, чтобы «зря ноги не бить».
Открытой лицо Митяя потемнело.
— Значит ты тоже считаешь, что это нападение можно в нужник спустить, да? — он крепко сжал зубы, на скулах заходили желваки. — Я-то думал, что тебе не все равно, что ты тоже хочешь… А, да что с тобой говорить…
Митяй сделал движение, чтобы выбраться из-под сцены.
— Стой, — я придержал его за плечо. — Ты меня не дослушал.
— Ну, — буркнул Митяй, глянув на меня исподлобья.
Я еще раз всмотрелся в его лицо. Нет, не играет. Такое обостренное чувство справедливости, помноженное на юношеский максимализм вот так запросто не сыграешь.