Сергей Аполлонович степенным шагом покинул контору, было слышно, как под его ногами скрипит лестница.
— Рудольф Карлович, хотите кофию? — тут же спросил Павел Ефимович, как только шаги смолкли. Потом он понизил голос. — Я вчера имел честь лицезреть ваше представление. И это было грандиозно!
— Не трудитесь, Павел Ефимович, — иронично улыбнулся Мейер. — Когда я вошел, я слышал часть вашего разговора. И вы использовали совсем другие выражения.
— Это было для отвода глаз, — прошептал Павел. — Наш хозяин — изрядный ханжа.
«Вы такой проказник, Сережа…» — сразу же вспомнилось мне.
— Почему вы думаете, что индульгенция оградит вас от дальнейшего шантажа и вандализма? — спросил я.
— Аркашка, а ну-ка замолкни! — тут же шикнул Павел Ефимович. — Рудольф Карлович, не обращайте внимания! Наш письмоводитель весьма невоспитанный. Вы мне лучше вот что скажите… Могу ли я на правах вашего поверенного осмотреть, так сказать, место происшествия? И пообщаться в приватном порядке с вашими… гм… сотрудницами?
— Видите ли, молодой человек, — обращаясь ко мне, заговорил Мейер. — Сегодня утром я имел разговор с одним умным человеком, который сказал, что разрушение сие было учинено явно с попустительства полиции. И не то, чтобы я поверил господину Сычеву, но…
— Сычеву, вы сказали? — переспросил я. Если до этого момента я слушал рассказ Мейера из чистого любопытства, то теперь дело резко стало более интересным.
— Да, господин Сычев, — кивнул Мейер. — Очень понимающий и предупредительный человек. Он вызвался помочь навести порядок. И поделился сведениями о том, что слышал, как сей акт вандализма обсуждался.
— Это он вас просветил насчет встречного иска? — уточнил я.
— Аркашка! — рыкнул Павел, замахиваясь на меня картонной папкой.
— Эээ… — замялся Мейер. — Вынужден признать, что да. Но, видите ли, мы с Сычевым довольно давно знакомы, еще с Петербурга. Признаться, я был удивлен, когда встретил его здесь… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Да, это Сычев сказал мне, что жалоба на хулиганство будет ошибкой. И предложил свои услуги в улаживании этого дела. Но я отказался и счел более достойным вариантом прийти к вам. Все же, в театральном училище юристов не учат, а здесь вопрос ведь именно юридический…
— И вы пришли по адресу! — снова попытался вернуть себе внимание Мейера Павел. — Между прочим, я закончил юридический факультет с отличием.
— … от других, — шепотом пробормотал я. Но Павел услышал и покраснел.
— Можно оформить эти триста рублей как пожертвование в пользу, например, епархиального свечного завода или украшение храма, — сказал я. — А взамен, при нашем посредничестве, получить расписку, что «чрево кита» было уничтожено по ошибке, и что вашему представлению не будет чиниться препятствий до конца поста.
— Аркашка, да замолчишь ты сегодня или нет⁈ — взвился Павел. — Рудольф Карлович, я нижайше прошу простить…
— Ну почему же, это выглядит как превосходное решение, — обрадованно сказал Мейер. — Разумеется, мне придется усилить охрану, но об этом я позабочусь…
— Если такое решение вас устраивает, то я с удовольствием займусь составлением бумаги насчет пожертвования, — тут же «переобулся в прыжке» Павел. — Вы же намерены гастролировать в Заволжске до Пасхи, верно я вас понял?
Он присел напротив Мейера, немедленно разложив на столе бумагу и схватился за перо.
Я отвернулся от них и мысленно взял балаганщика на заметку. С ним обязательно следовало встретиться, но уже без чужих ушей. Это был первый человек, который знал Сычева до его появления в Заволжске.
Однако сейчас у меня были более насущные задачи. И это был очень подходящий момент, чтобы незаметно улизнуть из конторы.
Я тихонько поднялся и вышел за дверь. Последнее, что я услышал, были слова Павла о том, что ему непременно нужно пообщаться с артистками.
По дороге к дому Кузнецова я обдумывал то, что услышал от Сергея Аполлоновича. Итак, что же я узнал?
Сергей Аполлонович назвал приятеля Аркаши анархистом. И при этом был не просто напуган, он был в ужасе. Причем неподдельном таком ужасе…
То есть, вряд ли играл, такое даже опытному присяжному поверенному не под силу.
Что ж, логично. Как мой опекун он несет за меня полную уголовную ответственность.
И конкретно сейчас, в 1888 году, это очень даже весомая причина для опасений.