— И он при тебе подтвердил, что согласен с содержанием расписки?
— Именно так и подтвердил. Сказал: «Всё верно, по-божески». И вам руку пожал.
— Благодарю, — Кузнецов сел, чрезвычайно довольный.
Председатель обратился к вдове:
— Сударыня, ваша очередь. Прошу.
Лицо вдовы закамнело. Пальцы сжали платко так сильно, что костяшки побелели. Но это был уже не страх, как в начале, а ярость.
Прасковья Андреевна поднялась. Она не глядела на приказчика; взгляд был устремлён куда-то поверх головы свидетеля, как будто она рассматривала лепнину на потолке. Голос ее звучал ровно, без тени волнения.
— Господин Дулин, вы сказали, что служите у моего покойного мужа и у господина Кузнецова… сколько лет?
— Да уж лет восемь будет, — ответил приказчик, чуть расслабляясь.
— Стало быть, вы человек доверенный. И жалованье ваше от кого ныне зависит? — она перевела взгляд прямо на него, и в этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы, но отчего-то приказчик поежился.
— От господина Кузнецова, — признал он. — Я пока при нем состою.
— Только пока? — вдова чуть подняла бровь. — А что же будет, если суд решит дело в мою пользу и доля в лавке перейдёт ко мне? Оставит ли вас господин Кузнецов на месте, если вы не сумеете подтвердить его правду?
Дулин замялся, покосился на хозяина. Кузнецов нахмурился, но молчал.
— Я… я надеюсь, что господин Кузнецов меня не обидит, — пробормотал приказчик. — Но я говорю правду, как перед Богом.
Вдова посмотрела на меня, в глазах мелькнула растерянность. Она знала, что просто обвинять свидетеля во лжи — это не доказательство. Вопросы нужно задавать такие, чтобы он сам загнал себя в ловушку. Я вспомнил дом Ведерниковой. Через приоткрытую дверь спальни мне было видно только часть комнаты. Но кровать… Если стоять у изножья, то никак нельзя разглядеть, что там пишет человек, который на ней лежит. Высокое дубовое изножье закрывало весь возможный обзор. Она знает свой дом лучше, нужно только как-то дать ей понять, о чем спрашивать этого Дулина. Я провел рукой по бортику, отделяющему зрительские места. Прошептал одними губами слово: «Кровать!» И пригнулся так, чтобы бортик закрыл мою голову.
Вдова вздрогнула и прикрыла рот рукой. Поняла, что я ей показываю.
— У вас больше нет вопросов, Прасковья Андреевна? — спросил председатель. — Могу отпускать свидетеля?
— Есть вопрос, ваше высокородие! — звонко сказала она. — Господин Дулин, а где вы, говорите, стояли, когда мой покойный муж бумагу подписывал?
— Я же говорю: в ногах постели. У изножья.
— А постель у Ивана Трофимовича, как вам известно, дубовая, высокая, с резными шишечками, — продолжала вдова, и в зале послышались смешки, — ростом она повыше вас будет. Если вы стояли в ногах, то как же вы могли видеть, что именно он пишет? Ведь спинка кровати в изножье — сплошная, глухая…
Приказчик выпучил глаза. Он явно не ожидал такого вопроса. Судьи зашевелились.
— Я… то есть… я близко подошёл, — забормотал он. — Сбоку, стало быть. С правой стороны.
— Минуту назад вы говорили, что стояли у изножья и всё видели, — мягко, но настойчиво поправил председатель. — Так где же вы стояли, свидетель: в ногах или сбоку?
— Сбоку… да, сбоку. Запамятовал. Я подвинулся, чтобы видеть.
Вдова удовлетворенно кивнула и продолжала:
— Хорошо. Допустим, вы подвинулись. Но будьте любезны, вспомните: на чём писал мой муж? В спальне нет стола. Ему подавали дощечку для письма? Или он писал на весу?
Свидетель мучительно наморщил лоб. Кузнецов сзади него сделал страшные глаза.
— Дощечку… да, дощечку. Небольшую такую.
— Странно, — вдова пожала плечами, обращаясь к суду. — В описи вещей покойного мужа, которая производилась судебным приставом на другой день после кончины, никакой дощечки для письма в спальне не значится. Там только книга духовного содержания да стакан с водой. Может быть, вы, господин Дулин, помните, куда эта дощечка потом делась?
Приказчик отчаянно сглотнул и промямлил:
— Не могу знать… может, убрали.
Вдова посмотрела на меня. Теперь в ее глазах не осталось ни тени испуга. Только яростный азарт.
— Ещё один вопрос, — вдова остановилась и посмотрела приказчику прямо в глаза. — Вы утверждаете, что мой муж поздоровался с вами за руку и расспрашивал о лавке. Не напомните ли, какая именно новость в лавке случилась накануне?
Дулин молчал. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он переминался с ноги на ногу и уже не глядел ни на Кузнецова, ни на судей.