— Да что ж вы, Тихон Савельевич? — вдова внезапно перешла на просительный, почти ласковый тон. — Неужто запамятовали? Ведь вы же так живо всё описывали: и как он руку пожимал, и как «все верно» говорил. А о чём говорили — не упомните? Или, может быть, никакого разговора вовсе не было? Может быть, вы и в спальне-то той никогда не были, а весь рассказ ваш выучен со слов Константина Егоровича за полчаса до заседания?
— Ваше высокородие! — вскочил Кузнецов, багровея. — Это уже не вопрос, а поклёп!
— Сядьте, господин Кузнецов! — осадил его председатель. — Истица вправе задавать вопросы свидетелю. Но в дальнейшем все же не подсказывайте свидетелю ответы, сударыня.
— Прошу прощения, ваше высокородие, — вдова слегка склонила голову и продолжала все тем же ровным голосом:
— У меня, ваше высокородие, последний вопрос к свидетелю. Пусть он, коли память его не вовсе подвела, опишет нам, во что был одет мой муж в то утро. Я как жена знаю: ему подавали то, что я приготовила. Так вот, какой на нем был халат? Какого цвета?
Приказчик открыл рот, закрыл и вдруг, словно сломавшись, выпалил:
— Да не помню я! Не видал я никакого халата! Меня в спальню-то и не пускали вовсе! У дверей я стоял, в коридоре! Только и слышал, как они там разговаривали…
Зал грохнул. Мещане повскакивали с мест, кто-то засвистел, кто-то захохотал. Пристав застучал жезлом. Председатель отчаянно звонил в колокольчик.
— Тихо! Тихо! Здесь заседание суда, а не балаган! — чуть повысив голос проговорил судья и посмотрел на вдову.
— У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, — сказала вдова и вернулась на свое место.
— Объявляется перерыв пять минут, — сказал судья.
Как только судьи удалились в совещательную комнату и за ними закрылась высокая дубовая дверь, зал заседаний, взорвался гулом. Пристав для порядка стукнул жезлом об пол и гаркнул: «Ти-и-ише, господа!» — но на этот раз его никто не послушался.
— Прасковья Андреевна, вы блестяще держитесь! — прошептал я, воспользовавшись всеобщей шумихой.
— Судья ведь на нашей стороне, верно? — проговорила вдова тихонько.
— В нашем деле заранее победу не празднуют, — сказал я. В глазах вдовы снова появился испуг, так что я поспешил добавить. — Больше половины пути вы прошли. Осталось немного. Может быть, водички попьете?
— Нет-нет, ничего не надо! — отмахнулась вдова. — У меня так все внутри сжимается, что кажется, что если я хоть на миг краткий себя отпущу, то тут же рассыплюсь на кусочки.
— Очень хорошо вас понимаю, — усмехнулся я. — Вспомните про канареек.
Разговаривая с вдовой, я не забывал наблюдать за Кузнецовым. После разгрома, который учинила вдова приказчику Дулину, он должен быть по меньшей мере, в ярости. Однако он был подозрительно спокоен. Словно в рукаве его сюртука был припрятан еще какой-то туз.
Пристав постучал жезлом по полу, призывая к тишине. Дубовая дверь скрипнула, выпуская судей обратно в зал.
Дверь совещательной комнаты отворилась, и судьи вновь заняли свои места. Зал мгновенно стих. Председатель обвел присутствующих взглядом, задержав его на бледном, трясущемся приказчике Дулине, который так и стоял посреди зала, вцепившись в свой картуз.
— Заседание продолжается, — произнёс председатель и сразу, без паузы, перешел к делу. — Суд, удалившись на совещание, определил: в показаниях свидетеля Тихона Савельевича Дулина усматриваются явные признаки преступления, предусмотренного статьями 236 и 943 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. А именно — лжеприсяги, то есть ложного показания под присягой по гражданскому делу.
Он сделал паузу. Дулин пошатнулся и ухватился за спинку свидетельского стула.
— Свидетель Дулин, — продолжал председатель сурово, — вы сами, без принуждения, в ходе перекрестного допроса признали, что не находились в спальне покойного Ведерникова в момент подписания расписки. Таким образом, вы подтвердили, что первоначальные ваши показания, данные под присягой, были заведомо ложными.
Он обернулся к секретарю:
— Занесите в протокол.
И снова к Дулину:
— Вам надлежит знать, что лжеприсяга карается по закону лишением всех прав состояния и ссылкою в Сибирь на поселение, а при отягчающих обстоятельствах — каторжными работами на срок от четырех до шести лет. Суд, однако, принял во внимание, что вы сами добровольно сознались в обмане до окончания судебного следствия, что может быть сочтено смягчающим обстоятельством. Тем не менее, преступление совершено публично, в присутствии суда и многочисленной публики, и оставлено без последствий быть не может.