Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.
— Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, — сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. — Любой писарь мог написать такую бумагу…
— Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? — спросил судья, поправив пенсне.
— Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… — вдова повела плечами. — Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.
Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.
— Свидетельница, можете занять место в зале, — махнул рукой судья, поправил бумаги перед собой и заговорил тем особым, торжественно-размеренным тоном, каким в судах объявляют о переходе к решающей стадии. — Судебное следствие окончено. Суд не усматривает оснований для вызова дополнительных свидетелей или истребования новых документов. На основании статьи 338 Устава гражданского судопроизводства, суд переходит к заключительным прениям сторон. Напоминаю сторонам, что в прениях надлежит излагать сущность исковых требований и возражений, а также оценку доказательств, исследованных судом. Слово предоставляется истице — купеческой вдове Прасковье Андреевне Ведерниковой. Прошу вас, сударыня.
Вдова встала и сделала два шага вперед. Слегка поклонилась судьям. Потом посмотрела на зрителей и гордо подняла подбородок.
— Господа судьи, я не займу у вас много времени, — сказала она негромко, но дальше голос ее окреп. — Я хочу прежде всего вернуться к тому, с чего я начала. А именно — что Иван ТРофимович, царствие ему небесное, был не в ясном уме. Вы все слышали свидетелей, видели выписку доктора, ознакомились с порядком «глухой исповеди» свои вопросы я уже задала, здесь мне больше нечего добавить к тому, что уже сказано. Бумаги говорят надежнее пустых слов. И также бумаги рассказали мне про… про Константина Егоровича.
— Госпожа Ведерникова, я напоминаю вам, что если вы хотите приобщить к делу еще какие-то бумаги… — нахмурился судья.
— Нет-нет, ни в коем случае, — покачала головой вдова. — Эти бумаги я взяла с собой всего лишь для своей памяти. Они написаны рукой Ивана Трофимовича, и… — она споткнулась, будто к горлу в этот момент подкатили слезы. — Я могу продолжать?
— Продолжайте, — кивнул председатель.
— Видите ли, мой покойный муж занимался не только бакалейной лавкой на Ильинке, — сказала вдова уже спокойным голосом. — Он вел также и другие торговые дела, отдельные от своего компаньона. Иногда он пытался привлечь и его. Вот выписка из шнуровой книги, я просто дословно прочитаю: «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». Это написано рукой Константина Егоровича.
В зале раздались смешки и перешептывания. Судья звякнул колокольчиком. Зрители примолкли, Кузнецов нахмурился.
— По этому делу вышел убыток на триста двадцать рублей, — продолжила вдова. — А вот эта запись тоже сделана рукой Константина Егоровича, в расходной книге: «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл».
В зале снова засмеялись, но смолкли еще до того, как судья зазвенел в колокольчик. Подались вперед, ожидая продолжения. Кузнецов сжал зубы, на скулах его заходили желваки.
Вдова продолжала. Спиритист, векселя каких-то проходимцев, нелепые расходы. После каждого зачитанного текста зрители либо хихикали тихонько, либо закрывали себе рты и фыркали в ладони. Все больше насмешливых взглядов направлялось в сторону Кузнецова, который с каждым словом вдовы становился все более багровым.
— Я почти закончила, — сказала вдова. — Хотя подождите, вот у меня есть одна телеграмма, которую Константин Егорович прислал из Астрахани, куда Иван Трофимович его направил за воблой и осетром, — вдова четко и внятно прочитала телеграмму про вагон певчих канареек. Сделала паузу, после чего поведала об их дальнейшей судьбе. В этом месте хихиканье и фырканье превратилось во взрыв хохота. Причем двое судей низко пригнулись к столам, пряча улыбки. — Господа судьи, когда я увидела эту расписку, которую мой муж подписал одиннадцатого марта, за несколько часов до своей кончины, я… разумеется, я была расстроена. И я до сих пор убеждена, что мой супруг уже не был в здравом рассудке, когда ее подписывал, потому что… Потому что отдавать лавку в руки человека, который не может отличить коммерческое чутье от спиритизма было бы… неразумно. Был ли мой супруг в памяти, когда это подписывал? Я привела все доказательства, которые могла. И теперь смиренно жду вашего решения.