Председатель дождался, пока гул немного стихнет, и продолжил — теперь уже более сухим, деловым тоном:
— Суд также постановляет: принимая во внимание, что ответчик Кузнецов в ходе процесса учинил буйство в зале заседаний с попыткой рукоприкладства в отношении истицы, — выделить из настоящего гражданского дела все относящиеся к сему преступлению материалы и направить их господину прокурору для возбуждения уголовного преследования в отношении Константина Кузнецова. Судебные издержки по делу возложить на ответчика. Исполнительный лист выдать истице по вступлении решения в законную силу.
Наконец он отложил бумагу, снял пенсне и, впервые за весь день позволив себе нечто похожее на человеческое участие, добавил:
— Суд выражает благодарность свидетелю Голеневу за мужество и содействие правосудию. О его поступке будет сообщено в губернское дворянское собрание. Что касается покойного коммерции советника Ведерникова — суд полагает справедливым, что память его очищена от наветов, а последняя воля, затемненная болезнью, восстановлена по совести и закону. Заседание объявляю закрытым.
Он кивнул приставу, и тот, поставив жирную точку во всём этом деле, громогласно провозгласил:
— Встать! Суд удаляется!
Судьи покинули возвышение. Кузнецова тотчас подхватили под руки и вывели через боковую дверь. Он шёл, не сопротивляясь, глядя куда-то в пустоту.
А к вдове, все еще сидевшей на своём месте, уже тянулись руки — поздравить, выразить сочувствие, поклониться. Но Прасковья Андреевна, тихо поблагодарив всех, поднялась и, опираясь на мою руку, медленно направилась к выходу.
Когда мы вышли на крыльцо, из-за туч выглянуло весеннее солнце, раскрасив бликами стены мрачноватого здания окружного суда.
— Ну вот и все, Аркадий Ильич, — сказала вдова, сжимая мою руку. — Правда все же жива. А вас я отныне почитаю как родного. Приходите завтра на блины. Пост кончается не скоро, но ради такого случая, думаю, Бог простит.
— С удовольствием, Прасковья Андреевна, — ответил я, слегка поклонившись.
— Это так странно, Аркадий Ильич, — сказала вдова. — Я словно долго-долго бежала сюда, ни о чем другом не думая. Ваню как следует даже не оплакала даже. Так стремилась услышать то, что сказал господин судья. А сейчас у меня в груди как будто пусто стало. И дел вроде много, и не знаю, за что надо хвататься…
— Очень хорошо вас понимаю, Прасковья Андреевна, — ободряюще улыбнулся я. — Не делайте сегодня ничего. Не разбирайте бумаги, не составляйте планы. Вы только что одержали блистательную победу, защитив память и честь вашего мужа и будущее ваших детей.
— Но это не я победила! — возразила она. — Если бы не вы, то я бы точно не справилась!
— Сейчас уже никто этого не узнает, — усмехнулся я.
— Знаете что? — вдруг воскликнула она. — А зачем откладывать блины на завтра? Пойдемте ко мне сегодня!
— Увы, я вынужден отказаться, — я покачал головой и посмотрел на часы на башне. Они показывали без четверти два. Я уже почти опаздывал на этот свой «обыск». — Но завтра непременно зайду! Заодно и Проку попроведаю.
— Аркадий Ильич, вы удивительный юноша! — вдова рассмеялась, но лицо ее почти сразу снова стало серьезным. — Если вы не придете… Если вдруг ваш Сергей Аполлонович вздумает вас не отпустить, передайте ему, что… Хотя нет, ничего не передавайте, — она поежилась, потом покачала головой. — До сих пор не могу поверить, что все закончилось.
— Это потому что на самом деле все еще только начинается, — подмигнул я.
Вдова устало улыбнулась и кликнула извозчика.
«Да, все еще только начинается», — подумал я, провожая взглядом лихую пролетку.
Этот суд был закончен. Но наш предыдущий план того, как мы с Александром будем раскручивать дело наших 'кукловодов'в нынешних условиях никуда не годился. Александр лежал в больнице, а Кузнецов заключен под стражу, да и не годился он теперь для этого дела. Главные действующие лица все еще были на свободе. И хитрый Сычев. И загадочный Морозов. И неведомый Мазурин, от которого я видел пока что только многочисленные подписи на документах. И улизнувшая из зала суда Никифорова.
Правда, в этом деле появился новый «потерпевший», которого въедливый Гришка нашел на паперти местного прихода.
Еще имелся распорядитель Балагана Мейер, который явно знал про Сычева больше, чем рассказал.