И разбудил меня ворчливый голос Пелагеи, которая еще затемно вышла во внутренний двор, громыхая ведром.
Когда я явился на завтрак, как ни в чем не бывало, то обнаружил там сидящего за столом Павла. Тот имел вид растрепанный, но чистый. Перед ним на столе стояла миска с кислыми щами и банка с рассолом. Сюртук его, тщательно почищенный и даже заштопанный, висел возле печки, прилаженный на перекрестье из ухвата и деревянной лопаточки.
— Сам себе наложишь, у меня руки заняты, — не глядя на меня, буркнула Пелагея.
Возражать я не стал, взял из стопки чистую глиняную миску, открыл чугунок, наполовину полный ячменной каши, сдобренной конопляным маслом. Развернул чистую тряпицу, отрезал себе пару ломтей теплого еще хлеба. Зачерпнул кружкой ароматный сбитень. И сел напротив Павла.
Тот хмуро посмотрел на меня. Судя по его пустому взгляду, вчерашний наш разговор он не запомнил. Глаза в красных прожилках, на дне их плещется похмельная боль пополам со стыдом.
— Хороший вечер вчера видать был, да, Павел Ефимович? — спросил я. Хотелось удостовериться, насколько тверда его память.
— Ох, Аркашка… — мучительно вздохнул Павел. — Даже не спрашивай. Вот не поверишь, даже не помню, как здесь оказался… Неужто так работать хотелось, что я прямиком из трактира сюда пришел?
— А я всегда говорил, что вы далеко пойдете, — льстиво подмигнул я. — Раз даже в бессознательном положении вас в контору тянет.
Павел хмуро посмотрел на меня, словно хотел проверить, не сарказм ли.
Ни единой искры в его красных глазах не зажглось. Похоже, и впрямь не помнит, как здесь оказался.
Что ж, раз не помнит, значит и не разболтает раньше времени, что наговорил.
К началу рабочего дня Павел не просто пришел в чувство. В нем еще взыграло чувство вины, пополам с похмельной гиперответственностью. Так что он занимался не тем, чем обычно — в смысле не сидел со скучающим видом, иногда изображая чрезвычайную занятость, и не торчал часами возле буфета.
Александру же Сергеичу эта его активность категорически не нравилась. Несколько раз он пытался начать со мной разговор о своей вчерашней встрече с Кузнецовым, и каждый раз рядом оказывался Павел, светящийся живейшим интересом.
А говорить при Павле Александр явно не хотел.
Так что он ерзал, как на иголках, трепал завязки папки и то и дело поглядывал на часы.
Сергей Аполлонович с самого утра вполне предсказуемо не появлялся.
К полудню Александр не выдержал.
— Так, Аркадий, — строго сказал он. — Для тебя есть срочное задание.
И споткнулся, словно не мог придумать, с каким поручением меня выпроводить из конторы.
— Это про сшивную книгу господина Крачкова? — пришел я ему на помощь, назвав первую пришедшую в голову фамилию.
— Да, верно! — закивал Александр. — Заберешь копии у переписчика и доставишь… ну, ты знаешь куда.
— Что еще за господин Крачков? — тут же сунулся с вопросом Павел.
— Председатель клуба заводчиков ангорских кроликов, — быстро ответил я. — Внезапный свидетель по нашему делу.
Александр фыркнул и прикрыл рот рукой, сдерживая смех. «Ангорских кроликов? — светилось в его глазах. — Серьезно⁈» Я пожал плечами, мол, импровизировал, так уж получилось.
Уже перед дверью Александр сунул мне в руку записку.
Я выскочил из конторы и до перекрестка практически добежал. Потом перешел на шаг и развернул послание Александра.
На клочке бумаги было торопливо написано:
«Встретимся в чайной г-жи Лузенковой» через час'.
Через час. Торчать в Гостином дворе все это время бессмысленно. Вполне могу успеть пообщаться с доктором.
Я свернул в сторону Солянки и припустил бегом, перескакивая через лужи и уворачиваясь от неспешных прохожих. Вдыхая весенние запахи мокрой земли, дубленой кожи и печного дыма. Заволжск все больше становился «моим». С каждым днем я запоминал все больше деталей. На углу Мещанской и Солянки — бородатый торговец с лотком. Собака, виляющая хвостом возле дома с красной крышей. Спящий извозчик в пролетке, запряженной косматой лошаденкой. Каменные дома, деревянные дома. В голове все четче проявлялись маршруты и адреса.
И ноги уже сразу несли меня куда надо.
В приемной у доктора на мою удачу было немноголюдно. Мария сидела напротив сгорбленной бабули и старательно объясняла ей, когда и как принимать пилюли. А в отдалении от них сидел смурной оболтус лет двадцати. И судя по выражению лица, пытался сформулировать какую-то здорово стыдную проблему.
— Доктор Лебедев у себя? — спросил я у Марии.
Она кивнула и снова вернулась к разговору с бабулей.
Я вошел в знакомую приемную. Доктор сидел за столом и сосредоточенно что-то писал.
— Добрый день, Николай Степанович, — сказал я.
— Секунду, — доктор не отрывался от своего журнала. — Ваша выписка готова, ежели вы изволите чуть-чуть подождать, когда я закончу запись…
— Я пришел не за выпиской, — сказал я. — Точнее, не только за ней.
— А зачем же? — приподнял бровь доктор. — Разве вы вчера ясно не дали мне понять, что этот документ вам непременно нужен…
— Очень нужен, — подтвердил я. — Но меня гораздо больше интересует другой документ.
— Ваш интерес, молодой человек, вещь несомненно ценная, однако я буду премного вам благодарен… — монотонно, в своей манере, завел доктор.
— Николай Степанович, я знаю, что Сычев на чем-то вас подловил, — сказал я. — И также я знаю, что вам не нравится делать то, что он от вас хочет. Но я не смогу помочь, если не буду знать, где именно искать и что.
— Аркадий Ильич, я взрослый человек, — чуть прохладным тоном сказал доктор. — И я в состоянии как справиться со своими проблемами сам, так и сам ответить за свои ошибки.
— Николай Степанович, не будет никому добра в Заволжске, если вас лишат лицензии и отправят в ссылку, — сказал я. — Город останется без доктора, а судьба вашей дочери будет… Нет-нет, извините, я не хотел сказать ничего оскорбительного или надавить на больное.
На моих словах про дочь, глаза доктора сверкнули яростью. Но говорить он ничего не стал, а продолжил писать.
— Вы считаете меня неопытным юнцом, — сказал я. — И правильно делаете, в общем-то, я ведь такой и есть. Но подумайте на секунду, а что если я все-таки способен вам помочь? Я не благотворитель-энтузиаст, у меня есть свои резоны хотеть вырвать ядовитое жало у ваших кукловодов.
— Кукловодов, вы сказали? — хмыкнул Лебедев и кисло улыбнулся. — Это чертовски меткое слово. Будем считать, что вы меня убедили. Пойдемте со мной.
Лебедев сначала подошел к двери и закрыл ее на щеколду, затем провел меня в свой рабочий закуток за ширмой. Сел за стол, выдвинул нижний ящик, методично выложил оттуда стопку тетрадей, коробку и несколько склянок. Поддел пальцами ложное дно. И извлек оттуда лист бумаги, исписанный его почерком.
И молча протянул мне.
Я взял его в руки и принялся внимательно читать.
«…производил наружный осмотр тела, извлечённого из реки Волги близ городской пристани…»
«… лицо несколько вздуто и обезображено, однако черты, по свидетельству опознавателя, мещанина Карманова, родственника покойного, сохранили достаточное сходство для положительного утверждения личности…»
«…Внутренний осмотр не производился за очевидною ясностью причины смерти и отсутствием со стороны полицейского чиновника заявления каких-либо подозрений. О чём и составлен настоящий акт в двух экземплярах, один для приобщения к делу, другой для выдачи заинтересованным лицам для представления в страховое от огня и жизни общество „Якорь“.»
Читал я внимательно, не пропуская ни единого слова, памятуя о том, как изящно наш доктор умеет прятать суть за цветистыми формулировками.
Суть документа понятна — это было акт, свидетельствующий, что этот самый Карманов утонул без вмешательства посторонних людей. И имелись еще несколько подписей. Конкретно — три. Никифорова Д. П, действующая от имени мещанина Мазурина. И поверенный по этому делу, некто Емельянов С. А…