Я вбежал на чисто выскобленное крыльцо, пробежал глазами по списку жильцов.
Так. Семенов, Шальнова, Крысин… Ага, вот он! Полотно А. С, квартира пять.
Толкнул дверь, вошел в сумрачный холл, поднялся по лестнице на второй этаж. Подошел к двери с жестяной циферкой пять и табличкой с фамилией.
Постучал. Сначала тихонько, потом громче.
Но никто не отозвался.
Я прервался на несколько секунд, потом забарабанил с новой силой.
— Александр Сергеич, это Аркадий! — громко сказал я.
Скрипнула соседняя дверь, с номером шесть. Оттуда высунулась недовольная женщина в платке и темном платье.
— Чего шумишь? — сварливо спросила она. — Нет его дома! Вчерась как ушел после заката, так и не явился до сих пор. Амуры, должно быть, крутит.
— И часто он так амуры крутит? — спросил я.
— А твое како дело? — огрызнулась тетка. — Не водилось за ним такое, но что ж ему теперь до старости одному куковать? Жена-то три года уж как померла!
Я вышел на улицу и огляделся.
Определенно, это ненормально. Если простое опоздание еще можно было списать на «проспал» или, там, часы сломались, то сейчас я точно был убежден, что все не в порядке. Александр Сергеич вечером отправился к Кузнецову, а потом не явился ни домой, ни в контору.
Амуры крутит?
Не исключено, но лучше пусть я потом буду изображать, что мне стыдно и оправдываться за некстати разведенную панику, чем опоздаю!
И я немедленно рванул, перескакивая через лужи и огибая прохожих в полицейскому управлению. Проскочил мимо городового в серой шинели, несущего вахту у входа. Он запоздадо рыкнул мне вслед: «По какому делу?» Но остановить не успел.
В приемной я немедленно бросился к стойке и сунул голову в окошечко.
— Я хочу заявить о пропаже человека! — громко заявил я.
— Тихо, тихо, что ты суету наводишь? — отозвался из-за деревянной стойки пожилой человек лет сорока, с аккуратными усами и в тёмно-синем мундире с серебряными погонами, дежурный околоточный надзиратель. — Толком все говори. Когда пропал. Кто пропал… Имеются ли особые приметы…
Полицейский писарь за столом в глубине помещения с любопытством уставился на меня. Из соседнего помещения с приемной раздавались громкие голоса, перемежающиеся взрывами смеха.
Я перевел дух и собрался с мыслями.
— Александр Сергеевич Полотно, — начал я. — Вчера вечером ушел из дома, сейчас его нет ни дома, ни на работе. Скорее всего был одет в темное драповое пальто с бобровым воротником, выглядит…
Я четко и последовательно описал Александра Сергеевича.
Офицер дежурно кивал, не выражая более никаких эмоций.
— Что ж вы всполошились-то так рано? — произнес он, когда я закончил. — Может человек по своим делам отлучился?
— Савелий Петрович, а это разве не тот, ночной-то? — вдруг вмешался в разговор писарь. — Ну, которого на дворничьей тележке заполночь прикатили? Все сходится, воротник бобриный, бакенбарды…
— Он жив⁈ — быстро спросил я.
От автора:
Шанс начать жить заново выпадает не каждому. Как не совершить тех поступков, из-за которых в прошлой жизни всё пошло наперекосяк? Будет не просто, очень не просто… https://author.today/work/559869
Глава 12
Здание земской больницы можно было бы назвать даже живописным. Если бы не уныло-желтый цвет стен, то его легко можно было бы принять за особняк какого-нибудь эксцентричного богатея. Возвышалось оно на небольшом холме чуть поодаль от города. Как было принято, чтобы миазмы болезней не распространялись.
Впрочем, взбираясь на холм по подсохшей грязи, я думал вовсе не об архитектурных достоинствах местной больницы.
Пока что в полицейском участке я узнал не особенно много. Да и то благодаря не в меру болтливому писарю. Александра Сергеевича обнаружил городовой где-то чуть позже полуночи. Он без чувств валялся у забора, распространяя вокруг сивушные запахи. Городовой сделал первый же напрашивающийся вывод — подгулял, поскользнулся, треснулся башкой. Но взыграла не то мужская солидарность, не то просто городовой оказался человеком сердобольным и милосердным. Так что развил бурную деятельность, разбудил дворника, заставил того найти тележку. И вдвоем, с горем пополам, они доставили бесчувственное тело в земскую больницу. Протрезвеет, мол, в себя придет, домой и отправится.
Поняв, что ничего больше я в полицейском участке не узнаю, я помчался в земскую больницу. В версию «напился, упал и стукнулся головой» я не верил ни минуты. А значит следовало немедленно выяснить, в каком состоянии у Александра Сергеевича дела. И, насколько возможно, позаботиться о том, чтобы с ним обходились как следует.
Толкнув тяжелую дверь, обитую войлоком для сохранения остатков тепла, я оказался в просторных гулких сенях. Пол здесь выложен старыми каменными плитами. Вдоль стен стоят две простые деревянные скамьи, крашенные охрой.
— Чего тебе? — раздался густой бас откуда-то сбоку. — В приемный покой не велено, у них обход!
Я оглянулся и увидел колоритного пожилого дядьку с длинными седыми усами, в неопределенного цвета сюртуке, на тысячу раз залатанном, и в огромных валенках с галошами.
— Мне нужно узнать о состоянии одного пациента, — сказал я.
— Всем нам что-то нужно… — философски заметил местный швейцар, охранник и регистратура в одном лице. Затем чиркнул «люциферчиком» об стену и раскурил «козью ножку». Добавив к густому больничному аромату еще и табачный дым пополам с серой.
— Его привезли ночью, без сознания, — продолжил я. — Прилично одетый мужчина средних лет. Дворник и городовой доставили.
— Надо же, важный какой, — сторож выдохнул густой клуб дыма. — Прямо будто какого графа инкогнито к нам занесло…
— К нему еще кто-то приходил? — быстро спросил я.
— А ты голос-то не повышай, не на Базарной, — погрозил мне пальцем сторож.
— Извините, — тут же принял правила игры я. — Бежал просто, волновался. Где он лежит? Можно его увидеть?
И я аккуратно положил на скамью гривенник.
Взгляд сторожа разом подобрел.
— Да ты бы не спешил пока, малец, — сказал он. — Там сейчас и без тебя народу хватает.
— А кто у него? — спросил я.
— И фельдшер тама, и надзиратель околоточный, и следователь судебный с помощником, — дымя самокруткой, перечислил сторож.
— Когда полицейские появились? — спросил я.
— Так с ранья же, — ответил сторож. — Это доктор наш молодой всех взбаламутил. Ночью осмотрел того, ну, в пальте который. И начал шум наводить. Мол, перегар какой-то неправильный, напали на него, дескать. Так Федор Игнатьич, надзиратель наш околоточный, рядом тута живет. А у него, вишь ты, кум его гостил, следователь судейский. И вот они всей оравой, вишь ты, в палату вытрезвительную и завалились. И спорят так, что даже здесь слышно! Вон, ты сам-то послушай!
Я прислушался. Звуков в больнице было и без того много. Хриплый кашляющий кашель, стоны, шаркающие шаги, металлический лязг. И в эту тоскливую симфонию действительно вмешивалось несколько голосов на повышенных оборотах.
— Тогда мне тем более надо к нему! — сказал я. — В какой он палате?
— В четвертой, — махнул рукой сторож. — На голоса иди, не ошибешься!
Я открыл еще одну дверь и оказался в темном коридоре, освещенном неярким светом керосинок. Воздух был спертый, густой и тяжелый настолько, что у меня закружилась голова и инстинктивно захотелось натянуть на лицо повязку. Стены наполовину зеленые, а выше побеленные. Но сейчас побелка изрядно облупилась, покрылась темными пятнами — копоть, протекшая крыша, плесень. Стараясь не дышать, я прошел до палаты с жестяной цифрой четыре. Из приоткрытой двери которой доносились громкие голоса.
— … запах алкоголя — наружный, говорю вам, из ротовой полости! — этот голос звучал уже слегка истерично, почти мальчишеский. — Без характерного пропитывания выдыхаемого воздуха из лёгких!