Утром она отнесет в суд свое прошение.
В тот же день или на следующий в контору должна прийти повестка на мое имя.
Возможно, Сергей Аполлонович попытается мне как-то помешать.
Он явно нервничает, а поэтому делает ошибки. Оговорил Александра Сергеевича, заявил вдове, что контора не будет ее защищать. Возможно, теперь он попытается меня запереть… Надо учитывать этот момент.
Теперь Кузнецов. На Александра Сергеевича напали как раз в ту ночь, когда он пошел второй раз разговаривать с Кузнецовым.
И я до сих пор не знаю, чем именно завершилась их беседа. Согласился ли Кузнецов раньше времени не поднимать шум?
Это самый важный момент. Завтра утром в первую же очередь это нужно узнать. Потому что от его ответов зависит наша с Прасковьей Андреевной стратегия.
Пальцы Александра Сергеевича чуть сжались.
Я поднес свечу поближе, освещая его лицо. Но глаза его все еще были закрыты.
Про наши дальнейшие дела — про Сычева, Морозова, игорный притон, новую вывеску на лавке и даже про Митяя, я сейчас не думал. В первую очередь нужно добиться того, чтобы вдова выиграла свое дело.
И это нужно не только как первый шаг в деле шайки «кукловодов». Я должен выиграть этот суд! Александр Сергеевич не был моим родственником или хорошим другом.
Но за это короткое время он стал для меня самым, пожалуй, близким человеком.
Победить в этом деле — это вернуть ему доброе имя и репутацию, которую Сергей Аполлонович вместе со своими жуликоватыми дружками сейчас так старательно мажут грязью.
Небо за окном начало светлеть. Александр Сергеевич глубоко вздохнул, пальцы его сжали мою руку, он пошевелился. Веки дрогнули и медленно моргнули. Глаза открылись, взгляд заметался из стороны в сторону. Голова дернулась, и Александр издал долгий мучительный стон.
Тут же дверь распахнулась, и в крошечную одиночную палату вбежала сестра милосердия.
— Александр Сергеевич, вы меня узнаете? — негромко проговорил я, склонившись над ним.
Несколько секунд взгляд его был бессмысленным и полным боли.
— А… Аркаша? — с трудом разлепив губы, проговорил он.
Стало ли мне легче на душе в этот момент? О, да! Прямо камень свалился!
— Александр Сергеевич, вы в больнице, — сказал я. — Вам сделали операцию, но сейчас уже все закончилось.
Губы Александра Сергеевича зашевелились, как будто он пытался что-то сказать. Но потом взгляд его снова стал бессмысленным и заметался из стороны в сторону.
Но я не выпустил его руку из своей.
— Мне пора, — сказал я. — Я хотел убедиться, что вы пришли в себя. Знаю, что вы сейчас не понимаете, о чем я говорю, но обещаю, что доведу наше дело до конца.
Его пальцы снова сжались на моей руке, как будто где-то там, в глубине спутанного сознания он понял, о чем я ему говорил.
После чего я позволил сестре отодвинуть меня от кровати Александра и направился к выходу.
В дом я вернулся не через главный вход, а перемахнув через забор. Тщательно умылся у колонки. Ощущение было такое, что тяжелый больничный дух насквозь пропитал одежду, волосы и даже кожу. Ложиться спать смысла уже не имело, так что первым делом я сунулся на кухню к Пелагее. После хлопотного вчерашнего дня и бессонной ночи ощущение было такое, что желудок прилип к позвоночнику.
— Сергей Аполлонович ругаться будет, — тихо сказала Пелагея, нагребая мне в миску пшенную кашу. — Виданное ли дело, ночевать не явиться⁈ Они вчера до полуночи, считай, тебя ждали.
— Пусть ругается, — усмехнулся я.
— Ох, доскешься ты, Аркашка, — сердобольно вздохнула Пелагея. И отрезала мне два куска пирога вместо одного. — Волновались же они! Думали, что может с тобой случилось чего… Сергей Аполлонович хотел даже к исправнику бежать.
— Чего ж не побежали? — прожевав, спросил я.
— Мне не докладывались, — снова переходя на сварливый с сердобльного отозвалась Пелагея.
Я быстро дожевал свой завтрак и вышел обратно во двор. Федьки у колонки не было. Дрыхнет, наверное, после вчерашних увеселений.
Дожидаться его я не стал, сам объявится, как сможет.
Направился сразу в контору.
Сергей Аполлонович поднялся со стула сразу же, как я вошел. Вид он имел грозный — брови сведены, ноздри раздуваются.
— И как это понимать, Аркадий Ильич⁈ — дрожащим от гнева голосом проговорил он. — Совсем взрослым себя уже считаете? Где вы пропадали⁈
— Не ваше дело, — резко и с развязной ухмылкой ответил я.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать⁈ — повысил голос Сергей Аполлонович. — Мальчишка! Да ты должен по струнке ходить и глаза в пол держать! Кто дал тебе право самостоятельно решать, когда уходить, когда приходить⁈
— Никто не давал, я сам взял, — я прошел мимо него и сел на свое место. Развалился, копируя позу Павла.
— Где ты был всю ночь? — грозно навис надо мной Сергей Аполлонович. — Ты понимаешь, что я могу тебя в любой момент вышвырнуть отсюда?
— Вряд ли, — я пожал плечами. — Вам самолюбие не позволит признать себя ни на что не годным опекуном.
Я старательно играл взбунтовавшегося подростка. Намеренно расслабленная поза, кривая улыбочка, самоуверенный тон. Пусть Сергей Аполлонович злится. Когда человек злится, он становится не способен логически рассуждать.
— Это просто неслыханно! — на лице Сергея Аполлоновича проступили красные пятна. — У тебя есть обязанности! И я требую, чтобы ты их соблюдал!
— А то что? — приподняв бровь, спросил я.
— Ах ты… Ах ты… — руки Сергея Аполлоновича затряслись.
Пожалуй, достаточно игр. А то как бы его удар не хватил на нервной почве. Пора было переходить к более насущным вопросам.
— Сергей Аполлонович, а что же вы мне не сказали, что Никита в Заволжск вернулся? — все еще нахально улыбаясь, спросил я.
— Какой еще Никита⁈ Что ты мне тут… — Сергей Аполлонович широкими шагами пересек контору и схватил хрустальный графин с водой.
— Да Кочкин же, — все с той же улыбкой уточнил я. — Заперли меня здесь, как в тюрьме. Ни погулять, ни с друзьями повидаться…
Услышав эту фамилию, Сергей Аполлонович замер и побледнел.
И медленно-медленно повернулся ко мне.
От автора:
Сибирский егерь в мире магии. Звери здесь — верные соратники со своим характером. Я стал для них Вожаком, а они для меня — семьей. И горе тем, кто изгнал меня в лес. https://author.today/work/485307
Глава 15
— Да как ты смеешь… — с тихой яростью проговорил Сергей Аполлонович, но потом лицо его как будто вдруг потухло. Как будто силы его разом оставили. Он сразу словно постарел лет на десять и устало опустился на стул. Посмотрел на меня. Во взгляде его теперь читалось неожиданное — страх. — Аркадий, я думал… Я надеялся, что прошлый год тебе послужил достаточным уроком, чтобы больше никогда… никогда…
Он замолчал и закрыл лицо ладонями. Похоже, сейчас я действительно угодил в больное место.
Молчание длилось долго, не меньше минуты. Я пристально смотрел на Сергея Аполлоновича, не подливая больше масла в огонь. И так было достаточно.
— Аркадий, мне стоило немалых усилий, чтобы прошлой весной избавить тебя от последствий… твоей деятельности, — сказал он, не отнимая рук от лица. Потом медленно убрал ладони и посмотрел на меня. — Неужели после всего, что произошло, ты считаешь этого Никиту своим другом?
— А разве не должен? — спросил я.
— Нет и еще раз нет! — воскликнул Сергей Аполлонович. — Этот анархист сначала втянул тебя в свои грязные дела, а потом бросил одного расхлебывать последствия! Ты даже не представляешь, каких невероятных усилий мне стоило…
Сергей Аполлонович снова закрыл лицо руками.
Он явно переигрывал.
Но совсем чуть-чуть.
Страх его был вполне настоящим.
«Кое-что начинает проясняться, — подумал я. — Сергей Аполлонович забрал меня из гимназии весной прошлого года. И он назвал Никиту анархистом. Учился я в Симбирской гимназии. И как раз весной восемьдесят седьмого, если мне не изменяет память, был казнен по политическому делу Александр Ульянов… Да и вообще политические процессы в те годы были весьма частым явлением. Вполне возможно, Сергей Аполлонович опасается, что он может также попасть под эту гребенку».