— Аркашка, а ну-ка замолкни! — тут же шикнул Павел Ефимович. — Рудольф Карлович, не обращайте внимания! Наш письмоводитель весьма невоспитанный. Вы мне лучше вот что скажите… Могу ли я на правах вашего поверенного осмотреть, так сказать, место происшествия? И пообщаться в приватном порядке с вашими… гм… сотрудницами?
— Видите ли, молодой человек, — обращаясь ко мне, заговорил Мейер. — Сегодня утром я имел разговор с одним умным человеком, который сказал, что разрушение сие было учинено явно с попустительства полиции. И не то, чтобы я поверил господину Сычеву, но…
— Сычеву, вы сказали? — переспросил я. Если до этого момента я слушал рассказ Мейера из чистого любопытства, то теперь дело резко стало более интересным.
— Да, господин Сычев, — кивнул Мейер. — Очень понимающий и предупредительный человек. Он вызвался помочь навести порядок. И поделился сведениями о том, что слышал, как сей акт вандализма обсуждался.
— Это он вас просветил насчет встречного иска? — уточнил я.
— Аркашка! — рыкнул Павел, замахиваясь на меня картонной папкой.
— Эээ… — замялся Мейер. — Вынужден признать, что да. Но, видите ли, мы с Сычевым довольно давно знакомы, еще с Петербурга. Признаться, я был удивлен, когда встретил его здесь… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Да, это Сычев сказал мне, что жалоба на хулиганство будет ошибкой. И предложил свои услуги в улаживании этого дела. Но я отказался и счел более достойным вариантом прийти к вам. Все же, в театральном училище юристов не учат, а здесь вопрос ведь именно юридический…
— И вы пришли по адресу! — снова попытался вернуть себе внимание Мейера Павел. — Между прочим, я закончил юридический факультет с отличием.
— … от других, — шепотом пробормотал я. Но Павел услышал и покраснел.
— Можно оформить эти триста рублей как пожертвование в пользу, например, епархиального свечного завода или украшение храма, — сказал я. — А взамен, при нашем посредничестве, получить расписку, что «чрево кита» было уничтожено по ошибке, и что вашему представлению не будет чиниться препятствий до конца поста.
— Аркашка, да замолчишь ты сегодня или нет⁈ — взвился Павел. — Рудольф Карлович, я нижайше прошу простить…
— Ну почему же, это выглядит как превосходное решение, — обрадованно сказал Мейер. — Разумеется, мне придется усилить охрану, но об этом я позабочусь…
— Если такое решение вас устраивает, то я с удовольствием займусь составлением бумаги насчет пожертвования, — тут же «переобулся в прыжке» Павел. — Вы же намерены гастролировать в Заволжске до Пасхи, верно я вас понял?
Он присел напротив Мейера, немедленно разложив на столе бумагу и схватился за перо.
Я отвернулся от них и мысленно взял балаганщика на заметку. С ним обязательно следовало встретиться, но уже без чужих ушей. Это был первый человек, который знал Сычева до его появления в Заволжске.
Однако сейчас у меня были более насущные задачи. И это был очень подходящий момент, чтобы незаметно улизнуть из конторы.
Я тихонько поднялся и вышел за дверь. Последнее, что я услышал, были слова Павла о том, что ему непременно нужно пообщаться с артистками.
По дороге к дому Кузнецова я обдумывал то, что услышал от Сергея Аполлоновича. Итак, что же я узнал?
Сергей Аполлонович назвал приятеля Аркаши анархистом. И при этом был не просто напуган, он был в ужасе. Причем неподдельном таком ужасе…
То есть, вряд ли играл, такое даже опытному присяжному поверенному не под силу.
Что ж, логично. Как мой опекун он несет за меня полную уголовную ответственность.
И конкретно сейчас, в 1888 году, это очень даже весомая причина для опасений.
Я не то, чтобы знаток политической истории, но даже обычной эрудиции достаточно, чтобы представлять, что случится с Сергеем Аполлоновичем в том случае, если вдруг я попадусь на связи с террористами.
Ссылка в Сибирь и потеря всех полномочий — это минимальное, на что он может рассчитывать. За недонесение и неблагонадежность. И это не считая того, что от опеки его немедленно отстранят.
В принципе, теперь понятно, почему Сергей Аполлонович так старательно «упаковал» Аркашу. Да и сам Аркаша становится немного понятнее. В смысле, эта его забитость и постоянное желание спрятаться.
Вполне возможно, Сергей Аполлонович действительно вывел тогда Аркашу из-под удара, забрав из гимназии год назад. Но защищал он не столько его, сколько себя.
О своей защите мне теперь лучше подумать самому.
Потому что, если Сергей Аполлонович не соврал, и этот Никита действительно анархист или, какой-нибудь «народоволец», то мне тоже не удастся отделаться легким испугом. Как миленького лишат дворянства, наследства, а то и в тюрьму посадят лет на десять.
Политические дела в эти годы — это очень, очень тонкий лед. Так что как бы мне ни хотелось разузнать о прошлом Аркаши «из первых рук», про этого Никиту я для начала наведу справки.
Перед тем, как подойти к дому Кузнецова, я немного попетлял по улицам, проверяя, нет ли за мной хвоста.
Все было чисто.
Я зашел с черного хода. Прислушался.
Скрип половиц под ногами кого-то одного. Но разговоров не слыхать, по крайней мере, в этой части дома.
Я постучал.
Шаги замерли, некоторое время царила тишина, потом дверь открылась, но не целиком, а узкой щелью, на цепочке.
— Чего надо? — неприветливо буркнул Кузнецов. Сегодня он не благоухал, как запойный алкоголик. Однако сильно лучше выглядеть не стал, и старательно прятал от меня правую половину лица.
— Константин Егорович, я пришел узнать, в силе ли наши договоренности, — негромко сказал я.
— Какие еще договоренности, щегол⁈ — рыкнул Кузнецов. — Ни о чем мы с тобой не договаривались!
— Возможно не со мной, а с Александром Сергеевичем, — сказал я.
— Не знаю никакого Александра Сергеича, — быстро отозвался Кузнецов. Но тут же сбросил цепочку, распахнул дверь, схватил меня за сюртук и втянул в сумеречную прихожую.
— Вот что, малец, ты со своими крючкотворскими интригами ко мне не приставай, — тихо и угрожающе сказал он. — И дорогу сюда забудь, понял?
Я молчал, внимательно глядя на его лицо. На правой скуле, которую он так старательно от меня прятал, наливался и цвел свежий синяк. Дверь в основную часть дома прикрыта. Кузнецов был трезв, но глаза его выглядели по-больному. Взгляд бегал, щека, та что здоровая, то и дело подергивалась в нервном тике.
— Я так понимаю, что вам напомнили про долг, — сказал я.
— Не твое дело! — выкрикнул Кузнецов и сжал кулаки.
— Александр Сергеевич должен был рассказать вам о нашем предложении, — сказал я. — И мне бы хотелось…
— Хотелось ему… — перебил меня Кузнецов. — Мне бы может тоже хотелось открыть два торговых дома и жить припеваючи в Петербурге. И нет мне никакого дела до того, что тебе там хотелось.
— Мне бы хотелось, — невозмутимо продолжил я. — Чтобы вы еще раз подумали о нашем предложении.
— Подумал, — Кузнецов даже взял себя в руки и приосанился. — И вот что я тебе скажу. Никаких договоренностей у нас нет и быть не может. Какие могут быть договоренности, коли поверенный вдовушки горькой напился и голову себе проломил? Нет, дружок. Теперь-то уж дельце это точно будет решено в мою пользу, так что не о чем тут договариваться.
— И что будет дальше? — спросил я. — Отдадите лавку мошенникам?
— Много ты понимаешь, — губы Кузнецова скривились, будто он собирался снисходительно усмехнуться, но получилась гримаса горечи. И дальше его речь зазвучала так, словно он повторял чужие слова. — Долги отдавать — это дело купеческой чести. Ежели я на сговор бы этот с твоим Александром Сергеевичем согласился, то что потом обо мне говорить станут? Мол, Константин Егорович наш, вместо того, чтобы по векселям платить, к судейским бежит, неча с ним дело иметь. Спасибо добрым людям, растолковали, а то я чуть было слабину не дал.
— Это и есть ваш план, Констанин Егорович? — спросил я.