Перед судейским столом, лицом к нему, но за низким барьером, отделявшим тяжущихся от публики, стояли два стола для сторон. За левым, если смотреть от входа, сидела бледная Прасковья Андреевна. Лицо испуганное, но в глазах не столько страх, сколько азарт и даже немного нетерпение.
За правым столом сидел хмурый Кузнецов. Одет он был в длиннополый суконный сюртук и глухой жилет, при золотой цепочке. Синяк на скуле был тщательно замазан белилами, и от этого только еще больше выделялся.
Всех свидетелей препроводили в небольшую отдельную комнатку, я присел на самый край скамьи рядом с дверью. Расчет оказался верным. Технически, разумеется, полагалось, чтобы комната свидетелей была изолирована от зала суда, чтобы находящимся там не было слышно того, что происходит в зале. Однако архитектурно в этом здании звукоизоляции предусмотрено не было — стена была тонкой, дверь плотно не закрывалась. Эту перегородку построили явно позже, чем остальное помещение. Так что мне с моего места было слышно практически все.
Когда все расселись, пристав гулко стукнул в пол своим жезлом и, приотворив боковую дверь, ведущую в совещательную комнату, громогласно возгласил:
— Суд идёт! Прошу встать!
Раздался шорох одежд, скрип обуви и скамеек — все в зале поднялись. В проеме заскрипели половицы под ногами членов суда. Сейчас я их не видел, но знал, что вышли трое судей в форменных чёрных сюртуках с золотым шитьём на воротниках и обшлагах, при шпагах, с особыми судейскими знаками на золотых цепях. Впереди шёл председательствующий — пожилой, с седыми висками и усталым, но строгим взором. Следом за ним — два члена суда, один постарше, с равнодушно-сонным лицом, другой помоложе, но уже с заметной плешью, держал под мышкой тонкую папку с делом. Председатель опустился в центральное кресло с высокой спинкой, его помощники по бокам. Зал замер. Секретарь на своём месте зашелестел бумагами.
Коротко звякнул серебряный колокольчик, и председатель негромко, но отчётливо произнёс:
— Заседание Окружного суда объявляю открытым. Слушается гражданское дело номер одиннадцать дробь тридцать сего года, по иску купеческой вдовы Прасковьи Андреевны Ведерниковой к купцу второй гильдии Константину Егоровичу Кузнецову о признании недействительной расписки, писанной покойным коммерции советником Ведерниковым на имя Кузнецова на бакалейную лавку в Ильинском ряду, в связи с нахождением наследодателя в момент составления оной в помутненном состоянии рассудка.
Он сделал паузу и обратился к секретарю:
— Доложите явку сторон.
Секретарь привстал и звонким, несколько мальчишеским голосом стал зачитывать:
— Истица, купеческая вдова Прасковья Андреевна Ведерникова, в зал явилась. Представитель её, помощник присяжного поверенного господин Полотно, в зал не явился, вследствие несчастного случая, о состоянии господина Полотно имеется справка…
— Что еще за новости? — нахмурился председатель. — А кто тогда будет за нее говорить?
— Согласно прошению, она же сама и будет, — ответил секретарь.
Судья уставился на вдову, грозно нахмурив брови. Пошевелил пальцами, потом пожал плечами и махнул секретарю. Мол, давай, продолжай.
Вдова выдохнула с явным облегчением.
Секретарь, тем временем, перечислил остальных участников и сел на место.
Снова заговорил председатель.
— Истица, прошу встать. Признаёте ли вы состав суда для себя беспристрастным и отвода не имеете? — спросил он.
В зале повисло напряженное молчание. Зашелестели юбки, Прасковья Андреевна медленно встала, вдохнула и негромко проговорила.
— Признаю, господин председатель, — сказала она. — Отвода не имею.
— Господин Кузнецов? — снова голос председателя.
— Признаю, — выдохнул он хрипловато и, чуть помедлив, добавил: — Отвода, стало быть, не имеем-с.
Сейчас председатель, должно быть, кивнул. Раздались шаги секретаря, потом звук открываемой папки. И снова раздался голос председателя.
— Сударыня, ввиду отсутствия у вас поверенного, суд предлагает вам самой изложить ваши исковые требования и обстоятельства дела. Говорите по существу, но ничего не упускайте. Мы слушаем.
Снова заговорила вдова. Слова её сперва были медленны и глухи, точно она выталкивала их из себя через силу, но чем дальше, тем тверже звучал ее голос.
— Ваши благородия, господа судьи… Дело моё простое, как белый плат. Муж мой покойный, Иван Трофимович Ведерников, царствие ему небесное, двадцать лет на Волге коммерцию вел. Всё наживали мы с ним вместе, с молодых ногтей, когда он ещё в приказчиках у Лютова бегал, а я за ним с бельём да щами по пристаням моталась.
Прасковья Андреевна перевела дух. Потом продолжила.
— А тут, за день до его кончины, одиннацатого марта, когда Иван Трофимович уже не вставал третий день, является к нам в дом Константин Егорович — вот он сидит — и выходит из спальни мужа с бумагой. С распиской. В которой он лавку бакалейную вместе с домом на его имя отписывает.
Она замолчала на мгновение, потом ее голос раздался снова:
— Я как глянула на ту бумагу, у меня аж сердце захолонуло. Не мужней рукой писано. То есть рука его, похоже, да только не в своём уме. Буквы пляшут, строчки вниз бегут, кляксы… А главное — зачем? Зачем Ивану Трофимовичу вдруг всё ему отписывать? С какой стати? Чтобы меня с малыми детьми по миру пустить? Не поверю. Не было на то его воли. В помутнении он был, в горячке, и Константин Егорович тем воспользовался.
Я мысленно кивал, пока все было штатно. Как мы с Прасковьей Андреевной и обсуждали. Говорила она искренне, без принужденного переигрывания, сквозившая в ее голосе горечь была вполне настоящей.
Голос председателя.
— Сударыня, уточните: вы утверждаете, что ваш покойный супруг не отдавал отчёта в своих действиях? Что он не понимал существа подписываемого документа?
— Именно так, господин председатель, — ответила она. — Он в те дни уже заговаривался и родных не узнавал. А уж составлять деловые бумаги и вовсе…
— Хорошо. Суд примет во внимание, — ответил судья. — Теперь, господин Кузнецов, — председатель перевел взгляд направо, — встаньте. Вам слово. Что вы можете возразить на иск вдовы Ведерниковой?
Скрипнул стул, Кузнецов медленно поднялся. Его голос звучал вальяжно, со сквозящим в нем превосходством.
— Господа судьи, это всё слова. Слова женские, хоть и горькие. А я вам скажу факт: расписка подлинная. Собственноручная. Иван Трофимович, царствие небесное, был при памяти и в здравом уме, когда мы с ним тот документ составляли. Да, болел. Да, слаб был телом. Но духом — тверд. Он сам меня позвал, сам просил: «Константин, запиши, чтобы по совести. Ты, говорит, со мной двенадцать лет лямку тянул, без тебя ни одно дело не стояло. Не хочу, чтобы Прасковья после меня тебя выкинула на улицу». Вот его собственные слова.
Раздался шелест бумаги.
— Вот она, расписка. С гербовой маркой. По всей форме. Иван Трофимович при мне её подписал и ещё руку мне пожал. А что вдова теперь говорит про помутнение — так это от обиды. Потому что не хочет делиться. А я своё кровное не отдам.
Он перевёл дух и бросил косой взгляд на вдову, не сдержав злого шёпота, который, впрочем, разнесся по всему залу: