— Не извольте, Прасковья Андреевна, на мёртвого клепать. Грех.
В зале ахнули. Председатель немедленно стукнул серебряным колокольчиком.
— Господин Кузнецов! Извольте обращаться к суду, а не к противной стороне. В противном случае я буду вынужден сделать вам замечание.
— Виноват, — буркнул Кузнецов. — Погорячился.
— Итак, — строго заговорил председатель, — суд ознакомился с позицией истицы и возражениями ответчика. Теперь переходим к допросу свидетелей.
Пристав снова ударил своим жезлом и объявил.
— Свидетель по делу, потомственный дворянин Аркадий Голенев, письмоводитель при конторе господина Емельянова! — объявил голос пристава. Ну вот и моя очередь.
Дверь приоткрылась, впуская меня в зал. Глаза зрителей тут же уставились на меня. Кузнецов криво ухмыльнулся, пальцы вдовы крепко сжали платочек.
— Господин Голенев, — председатель заглянул в дело, потом посмотрел на меня. — Вы состоите письмоводителем при конторе господина Емельянова, и являлись помощником по этому делу у господина Полотно, который по печальному стечению обстоятельств не может сам представлять истицу.
— Все верно, господин председатель, — ответил я.
Кузнецов немедленно вскочил и возмутился:
— Позвольте, ваше высокородие! Это мальчишка! Ему и семнадцати нет! Какое доверие может быть к такому свидетелю? Его и к присяге-то допускать нельзя по малолетству!
— Господин Кузнецов, — спокойно возразила вдова, — Господин Голенев — дворянин и находится на службе у присяжного поверенного. Он не мальчик, а письмоводитель, присягавший при поступлении в контору.
— Но что насчет присяги, ваше высокородие? — снова подал голос Кузнецов.
— Господин Кузнецов, вы хотите научить меня процессуальному порядку? — с легкой иронией спросил судья и, почти не глядя раскрыл один из томов и процитировал.
— Прошу прощения, ваше высокородие, — смутился Кузнецов.
— Господин Голенев, приводить вас к присяге или нет, устав оставляет на усмотрение суда, — сказал председатель. — Но ответчик у нас немного нервный, так что будьте любезны, произнесите присягу.
Я положил руку на Евангелие и начал:
— Обещаю и клянусь показывать сущую правду…
Кузнецов скрестил руки на груди и отвернулся. По залу раздались шепотки, но когда судья потянулся к колокольчику, воцарилась тишина.
Я без запинок прочитал положенную формулу. Судья кивнул и указал мне на стул для свидетелей.
— Назовите суду ваше полное имя, звание и род занятий, — бесстрастно проговорил он.
— Аркадий Ильич Голенев, потомственный дворянин. Служу письмоводителем в конторе присяжного поверенного господина Емельянова в сём городе.
— Вы имеете прямое отношение к подготовке документов по иску вдовы Ведерниковой?
— Так точно, господин председатель, — ответил я. — Господин Полотно, получив ведение сего дела, поручил мне все сношения с нотариусом и со свидетелями, а также изготовление и заверение копий документов, приобщенных к иску.
— Есть ли у вас основания сомневаться в подлинности копий, приобщенных к иску? — спросил судья.
— Никак нет, господин председатель, — ответил я.
— Истица, можете задавать вопросы свидетелю, — кивнул судья.
Вдова поднялась, взгляд ее стал немного испуганным. Я незаметно ободряюще кивнул.
— Вы… Господин Голенев, с кем из свидетелей вы общались лично? — спросила вдова.
— С господином Лебедевым, с отцом Василием, с пономарем Симеоном, — начал перечислять я.
Вдова задавала мне вопросы последовательно, как мы договаривались. Каждый вопрос-ответ заполняли ячейку матрицы последнего дня Ведерникова, чтобы картина сложилась четкая и понятная. Бумаги в ее папке мы сложили таким образом, чтобы перелистывая очередную страницу, она знала, какой вопрос будет следующим. Кузнецов все это время сидел, отвернув голову и даже иногда демонстративно зевал.
— У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, — сказала вдова, после моего ответа насчет задания снять нотариальные копии.
— Господин Кузнецов? — судья повернулся к купцу. Но тот смотрел в сторону, будто задумался о чем-то своем.
— Господин Кузнецов, вы проявляли нетерпение ранее, а сейчас, когда настала очередь задавать вопросы, решили промолчать? — иронично хмыкнул судья. — У вас нет вопросов?
— Есть у меня один вопросик, ваше высокородие, — заговорил Кузнецов, все еще не глядя в мою сторону. — Семнадцать годков значит вам, господин Голенев… Вы тут рассказывали, что шныряли по всему городу, поручения выполняли, свидетелей, стало быть, опрашивали… А вот скажите мне, господин Голенев, не вы ли сопровождали господина Полотно, который как-то очень кстати поскользнулся и голову себе проломил.
Зал замер. Репортер высунулся со скамьи. Вдова побледнела.
— Мне ответить на этот вопрос, господин председатель? — я повернулся к судьям.
— У суда нет оснований подозревать свидетеля Голенева в чем-то предосудительном, — сказал судья и посмотрел на Кузнецова. — Господин Кузнецов, ваши вопросы касательно обстоятельств падения господина Полотно не относятся к существу разбираемых документов. Имеете ли вы ещё вопросы по приобщенным доказательствам?
— Ясно, что дело темное, — фыркнул Кузнецов. — И веры его словам нет никакой…
— Замечание на ветер, — хладнокровно констатировал председатель. — Свидетель свободен. Благодарю вас, господин Голенев. Вы можете занять место в зале. Суд не усматривает нарушений в процедуре сбора и заверения документов, приобщенных истицей. Вызывайте следующего свидетеля!
Я прошел в зал и занял место на самом краю, самое ближайшее от вдовы. Она посмотрела на меня, я ободряюще ей улыбнулся. Пока все шло штатно, она держалась отлично.
— Свидетель по делу, доктор медицины, коллежский советник Николай Степанович Лебедев!
Лебедев поднялся и усталой походкой вышел в центр, поклонился портрету Александра III, поклонился судьям, положил руку на евангелие и в обычной своей монотонной манере проговорил слова присяги.
Судья указал ему на стул для свидетелей, но тот остался стоять, ожидая вопросов.
— Господин Лебедев, — начал председатель, заглядывая в дело, — вы пользовали покойного купца Ведерникова в последние дни его жизни. При каких обстоятельствах вы его наблюдали и что можете сказать о состоянии его рассудка?
— Я наблюдал господина Ведерникова дважды: утром одиннацатого марта и затем вечером того же дня, за день до его кончины. Диагноз — острая грудная жаба, осложнённая отёком лёгких и общей интоксикацией. Состояние крайне тяжёлое. Больной страдал от удушья, пульс нитевидный, сознание то прояснялось, то затемнялось. В те минуты, когда я с ним говорил, он узнавал меня, называл по имени, спрашивал о супруге. Однако, — доктор замялся, — его суждения были… непоследовательны. Он мог начать о делах, а закончить воспоминаниями двадцатилетней давности. В целом, я бы не поручился, что в таком состоянии он способен к совершению сложных юридических актов с полным пониманием их последствий.
Вдова посмотрела на меня. Я незаметно кивнул. Она подалась вперед и приподняла руку.
— Сударыня, имеете ли вы вопросы к свидетелю? — нахмурился судья.
— Имею, господин председатель! — четко ответила вдова. — Господин доктор, скажите, пожалуйста, — она выдержала паузу, и голос её, поначалу дрогнувший, налился спокойной сталью, — приобщенное к делу ваше письменное показание, что муж мой «мог находиться в здравом уме и понимать значение своих действий», — это вы писали?
От автора:
В суде он вытаскивал безнадёжных. Теперь безнадёжный — он сам: чужое тело, чужой век и враги у самой двери.
https://author.today/reader/608254
Глава 18
Доктор кашлянул в кулак и переступил с ноги на ногу. Склонил голову, словно пряча понимающую усмешку.