Прасковья Андреевна поднялась. Она не глядела на приказчика; взгляд был устремлён куда-то поверх головы свидетеля, как будто она рассматривала лепнину на потолке. Голос ее звучал ровно, без тени волнения.
— Господин Дулин, вы сказали, что служите у моего покойного мужа и у господина Кузнецова… сколько лет?
— Да уж лет восемь будет, — ответил приказчик, чуть расслабляясь.
— Стало быть, вы человек доверенный. И жалованье ваше от кого ныне зависит? — она перевела взгляд прямо на него, и в этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы, но отчего-то приказчик поежился.
— От господина Кузнецова, — признал он. — Я пока при нем состою.
— Только пока? — вдова чуть подняла бровь. — А что же будет, если суд решит дело в мою пользу и доля в лавке перейдёт ко мне? Оставит ли вас господин Кузнецов на месте, если вы не сумеете подтвердить его правду?
Дулин замялся, покосился на хозяина. Кузнецов нахмурился, но молчал.
— Я… я надеюсь, что господин Кузнецов меня не обидит, — пробормотал приказчик. — Но я говорю правду, как перед Богом.
Вдова посмотрела на меня, в глазах мелькнула растерянность. Она знала, что просто обвинять свидетеля во лжи — это не доказательство. Вопросы нужно задавать такие, чтобы он сам загнал себя в ловушку. Я вспомнил дом Ведерниковой. Через приоткрытую дверь спальни мне было видно только часть комнаты. Но кровать… Если стоять у изножья, то никак нельзя разглядеть, что там пишет человек, который на ней лежит. Высокое дубовое изножье закрывало весь возможный обзор. Она знает свой дом лучше, нужно только как-то дать ей понять, о чем спрашивать этого Дулина. Я провел рукой по бортику, отделяющему зрительские места. Прошептал одними губами слово: «Кровать!» И пригнулся так, чтобы бортик закрыл мою голову.
Вдова вздрогнула и прикрыла рот рукой. Поняла, что я ей показываю.
— У вас больше нет вопросов, Прасковья Андреевна? — спросил председатель. — Могу отпускать свидетеля?
— Есть вопрос, ваше высокородие! — звонко сказала она. — Господин Дулин, а где вы, говорите, стояли, когда мой покойный муж бумагу подписывал?
— Я же говорю: в ногах постели. У изножья.
— А постель у Ивана Трофимовича, как вам известно, дубовая, высокая, с резными шишечками, — продолжала вдова, и в зале послышались смешки, — ростом она повыше вас будет. Если вы стояли в ногах, то как же вы могли видеть, что именно он пишет? Ведь спинка кровати в изножье — сплошная, глухая…
Приказчик выпучил глаза. Он явно не ожидал такого вопроса. Судьи зашевелились.
— Я… то есть… я близко подошёл, — забормотал он. — Сбоку, стало быть. С правой стороны.
— Минуту назад вы говорили, что стояли у изножья и всё видели, — мягко, но настойчиво поправил председатель. — Так где же вы стояли, свидетель: в ногах или сбоку?
— Сбоку… да, сбоку. Запамятовал. Я подвинулся, чтобы видеть.
Вдова удовлетворенно кивнула и продолжала:
— Хорошо. Допустим, вы подвинулись. Но будьте любезны, вспомните: на чём писал мой муж? В спальне нет стола. Ему подавали дощечку для письма? Или он писал на весу?
Свидетель мучительно наморщил лоб. Кузнецов сзади него сделал страшные глаза.
— Дощечку… да, дощечку. Небольшую такую.
— Странно, — вдова пожала плечами, обращаясь к суду. — В описи вещей покойного мужа, которая производилась судебным приставом на другой день после кончины, никакой дощечки для письма в спальне не значится. Там только книга духовного содержания да стакан с водой. Может быть, вы, господин Дулин, помните, куда эта дощечка потом делась?
Приказчик отчаянно сглотнул и промямлил:
— Не могу знать… может, убрали.
Вдова посмотрела на меня. Теперь в ее глазах не осталось ни тени испуга. Только яростный азарт.
— Ещё один вопрос, — вдова остановилась и посмотрела приказчику прямо в глаза. — Вы утверждаете, что мой муж поздоровался с вами за руку и расспрашивал о лавке. Не напомните ли, какая именно новость в лавке случилась накануне?
Дулин молчал. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он переминался с ноги на ногу и уже не глядел ни на Кузнецова, ни на судей.
— Да что ж вы, Тихон Савельевич? — вдова внезапно перешла на просительный, почти ласковый тон. — Неужто запамятовали? Ведь вы же так живо всё описывали: и как он руку пожимал, и как «все верно» говорил. А о чём говорили — не упомните? Или, может быть, никакого разговора вовсе не было? Может быть, вы и в спальне-то той никогда не были, а весь рассказ ваш выучен со слов Константина Егоровича за полчаса до заседания?
— Ваше высокородие! — вскочил Кузнецов, багровея. — Это уже не вопрос, а поклёп!
— Сядьте, господин Кузнецов! — осадил его председатель. — Истица вправе задавать вопросы свидетелю. Но в дальнейшем все же не подсказывайте свидетелю ответы, сударыня.
— Прошу прощения, ваше высокородие, — вдова слегка склонила голову и продолжала все тем же ровным голосом:
— У меня, ваше высокородие, последний вопрос к свидетелю. Пусть он, коли память его не вовсе подвела, опишет нам, во что был одет мой муж в то утро. Я как жена знаю: ему подавали то, что я приготовила. Так вот, какой на нем был халат? Какого цвета?
Приказчик открыл рот, закрыл и вдруг, словно сломавшись, выпалил:
— Да не помню я! Не видал я никакого халата! Меня в спальню-то и не пускали вовсе! У дверей я стоял, в коридоре! Только и слышал, как они там разговаривали…
Зал грохнул. Мещане повскакивали с мест, кто-то засвистел, кто-то захохотал. Пристав застучал жезлом. Председатель отчаянно звонил в колокольчик.
— Тихо! Тихо! Здесь заседание суда, а не балаган! — чуть повысив голос проговорил судья и посмотрел на вдову.
— У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, — сказала вдова и вернулась на свое место.
— Объявляется перерыв пять минут, — сказал судья.
Как только судьи удалились в совещательную комнату и за ними закрылась высокая дубовая дверь, зал заседаний, взорвался гулом. Пристав для порядка стукнул жезлом об пол и гаркнул: «Ти-и-ише, господа!» — но на этот раз его никто не послушался.
— Прасковья Андреевна, вы блестяще держитесь! — прошептал я, воспользовавшись всеобщей шумихой.
— Судья ведь на нашей стороне, верно? — проговорила вдова тихонько.
— В нашем деле заранее победу не празднуют, — сказал я. В глазах вдовы снова появился испуг, так что я поспешил добавить. — Больше половины пути вы прошли. Осталось немного. Может быть, водички попьете?
— Нет-нет, ничего не надо! — отмахнулась вдова. — У меня так все внутри сжимается, что кажется, что если я хоть на миг краткий себя отпущу, то тут же рассыплюсь на кусочки.
— Очень хорошо вас понимаю, — усмехнулся я. — Вспомните про канареек.
Разговаривая с вдовой, я не забывал наблюдать за Кузнецовым. После разгрома, который учинила вдова приказчику Дулину, он должен быть по меньшей мере, в ярости. Однако он был подозрительно спокоен. Словно в рукаве его сюртука был припрятан еще какой-то туз.
Пристав постучал жезлом по полу, призывая к тишине. Дубовая дверь скрипнула, выпуская судей обратно в зал.
Дверь совещательной комнаты отворилась, и судьи вновь заняли свои места. Зал мгновенно стих. Председатель обвел присутствующих взглядом, задержав его на бледном, трясущемся приказчике Дулине, который так и стоял посреди зала, вцепившись в свой картуз.
— Заседание продолжается, — произнёс председатель и сразу, без паузы, перешел к делу. — Суд, удалившись на совещание, определил: в показаниях свидетеля Тихона Савельевича Дулина усматриваются явные признаки преступления, предусмотренного статьями 236 и 943 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. А именно — лжеприсяги, то есть ложного показания под присягой по гражданскому делу.
Он сделал паузу. Дулин пошатнулся и ухватился за спинку свидетельского стула.
— Свидетель Дулин, — продолжал председатель сурово, — вы сами, без принуждения, в ходе перекрестного допроса признали, что не находились в спальне покойного Ведерникова в момент подписания расписки. Таким образом, вы подтвердили, что первоначальные ваши показания, данные под присягой, были заведомо ложными.