— Я помню, как он сидел за дубовым столом в своей гостиной, знаете, там еще такая была восхитительная лампа из цветного стекла… — ворковала Никифорова. — И он говорил мне, что собирается отписать имущество своему компаньону. Чтобы тот взял дело в свои руки, и не позволил недалекой жене просто все растратить. Потому что она привыкла жить в праздности и роскоши, а ума в ее голове нет вот ни на столечко…
— Дарья Петровна! — судья хлопнул ладонью по столу. — Это оскорбление истицы…
— Ох, простите, но я ведь всего лишь передавала, что слышала, — взгляд Никифоровой медленно проплыл в сторону вдовы. — Это были слова Ивана Трофимовича, я сама не имею чести быть знакомой с… с истицей. Перед богом и людьми клянусь, что не испытываю к ней ровным счетом никаких чувств. Дружеские отношения меня связывали только с ее супругом, упокой, Господи, его душу…
— У вас все, Дарья Петровна? — спросил судья.
— Возможно, вопросы помогут мне вспомнить что-то еще… — томно сообщила Никифорова.
— Возможно, — кивнул судья. — Господин Кузнецов, у вас есть вопросы к свидетельнице?
— Да, ваше высокородие! — Кузнецов с победным видом поднялся на ноги, утвердился в позе героя-завоевателя, заложив большие пальцы за пояс. — Дарья Павловна, подскажите, а в том разговоре, о котором вы нам рассказали, Иван Трофимович только говорил о передаче дел или, может быть, показывал черновик расписки?
Уверенность, с которой он задал вопрос, показала, что он его не только что придумал. Да и вообще не факт, что именно он.
— Сначала мы говорили, а потом он попросил меня написать бумагу… черновик… — Никифорова рассчитанным жестом положила руку на свое декольте, и тонкие пальцы извлекли лист бумаги. — Он говорил, что у меня красивый почерк, в то время как он пишет, словно курица лапою…
Вдова тихонько ахнула и прикрыла рот платочком. Судья бросил на нее строгий взгляд, но промолчал. Прасковья Андреевна умоляюще посмотрела на меня. Я покачал головой. Вдова прикусила губу, глаза ее заблестели от еле сдерживаемых слез. Я снова покачал головой и приложил палец к губам.
— Скажите, Дарья Павловна, — Кузнецов обвел зрителей высокомерным взглядом, словно уже праздновал победу. — Вы можете прочитать текст вашего черновика? Ваше высокородие, вы не будете против?
— Если истица не возражает, то суд не против, — ответил председатель.
Никифорова опустила глаза к бумаге, подчеркнуто долго ее разворачивала. Затем зачитала слово в слово тот же самый текст, который был у исходного завещания.
В зале поднялся шум. В этот раз председателю пришлось чуть ли не целую минуту звонить в колокольчик, чтобы успокоить публику.
— Объявляю перерыв на пять минут, — сказал председатель. — Свидетельница, оставайтесь на месте, после перерыва мы продолжим.
Судьи поднялись и удалились в совещательную комнату. Публика тотчас разразилась гвалтом. Кто-то сально захохотал, на щеках вдовы выступил румянец, она тут же спрятала лицо в ладони.
— Прасковья Андреевна, вопрос будет очень прямой, но у нас с вами нет времени на долгие реверансы, — тихо проговорил я. — Она может говорить правду?
— Нет! — выдохнула вдова. — Я не верю… Не верю ни единому ее слову!
— Вы помните одиннадцатое марта прошлого года? — спросил я.
— Мы с детьми уехали в феврале к моей тетке, — упавшим голосом проговорила она. — И вернулись только к Пасхе. Но она лжет! Я клянусь, она лжет! Это просто не может быть правдой, понимаете⁈
— Есть не очень этичный способ вывести ее из процесса, — сказал я, уже заранее зная, что она откажется. Но мне нужно было очень быстро привести ее в чувство и вернуть ей ту здоровую злость и уверенный азарт, который она продемонстрировала раньше. — Если заставить ее прямым текстом признать, что она была любовницей вашего покойного мужа. В этом случае суд может признать ее интерес по этому делу корыстным, и свидетельские показания не примут.
— Что вы такое говорите⁈ — ахнула вдова. — Я не собираюсь позорить свою честь и память Ивана Трофимовича! Он бы не стал связываться с такой… такой…
— Тогда слушайте меня внимательно, — тихо сказал я, наклонившись к ней еще ниже. — Это все спектакль. Роли заранее расписаны, но продумать все нельзя. Но вывести ее из равновесия так же легко, как это было с Дулиным не получится. Она орешек покрепче, ее ответы пока гладкие и не противоречат. Понимаете меня?
— Но что же мне делать? — умоляюще спросила вдова.
— Ничего, — ответил я. — Поймите, Кузнецов с этой авантюристкой ХОТЯТ ваших действий. Хотят, чтобы вы унижались, пытаясь пробить стену лжи, которую они построили. Не делайте этого. Скажите, что вопросов нет, потому что всякий может написать такую бумагу, хоть почтарский писарь. Судья сделает вам замечание, вы извинитесь.
— Но… Но если суд примет эту… это… — Прасковья Андреевна сжала в пальцах платочек, словно на языке у нее крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло его произнести вслух.
— Прасковья Андреевна, суд принимает решение на основании ВСЕХ представленных доказательств, — сказал я. — Не надо считать судью легковерным дурачком. Держитесь своей линии. На вашей стороне не только справедливость, но и бумаги. Загляните в папку. Вспомните про канареек.
Вдова сглотнула и принужденно улыбнулась.
— Бедные птички… — прошептала она. И бросила взгляд на Кузнецова. Который гордо восседал на своем стуле, уперев кулак в колено. Вдова сцепила пальцы, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.
— Вы справитесь, — проговорил я. — Не оправдывайтесь. Говорите только о том, кому ваш муж собирался доверить дело. Загляните в папку, вспомните…
— Я… я постараюсь, — тихо проговорила вдова и прикусила губу.
Дубовая дверь раскрылась, судьи вернулись на свои места. Шум в зале затих не сразу, смешки и шепотки нетерпения невольно вырывались едва ли не у всех.
— Заседание продолжается, — объявил председатель. — Господин Кузнецов, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?
— Нет, ваше высокородие, я узнал все, что хотел, — объявил Кузнецов и бросил торжествующий взгляд на вдову.
— Сударыня, теперь вы можете задавать вопросы свидетельнице, — сказал судья и посмотрел на вдову.
Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.
— Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, — сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. — Любой писарь мог написать такую бумагу…
— Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? — спросил судья, поправив пенсне.
— Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… — вдова повела плечами. — Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.
Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.
— Свидетельница, можете занять место в зале, — махнул рукой судья, поправил бумаги перед собой и заговорил тем особым, торжественно-размеренным тоном, каким в судах объявляют о переходе к решающей стадии. — Судебное следствие окончено. Суд не усматривает оснований для вызова дополнительных свидетелей или истребования новых документов. На основании статьи 338 Устава гражданского судопроизводства, суд переходит к заключительным прениям сторон. Напоминаю сторонам, что в прениях надлежит излагать сущность исковых требований и возражений, а также оценку доказательств, исследованных судом. Слово предоставляется истице — купеческой вдове Прасковье Андреевне Ведерниковой. Прошу вас, сударыня.