Вдова встала и сделала два шага вперед. Слегка поклонилась судьям. Потом посмотрела на зрителей и гордо подняла подбородок.
— Господа судьи, я не займу у вас много времени, — сказала она негромко, но дальше голос ее окреп. — Я хочу прежде всего вернуться к тому, с чего я начала. А именно — что Иван ТРофимович, царствие ему небесное, был не в ясном уме. Вы все слышали свидетелей, видели выписку доктора, ознакомились с порядком «глухой исповеди» свои вопросы я уже задала, здесь мне больше нечего добавить к тому, что уже сказано. Бумаги говорят надежнее пустых слов. И также бумаги рассказали мне про… про Константина Егоровича.
— Госпожа Ведерникова, я напоминаю вам, что если вы хотите приобщить к делу еще какие-то бумаги… — нахмурился судья.
— Нет-нет, ни в коем случае, — покачала головой вдова. — Эти бумаги я взяла с собой всего лишь для своей памяти. Они написаны рукой Ивана Трофимовича, и… — она споткнулась, будто к горлу в этот момент подкатили слезы. — Я могу продолжать?
— Продолжайте, — кивнул председатель.
— Видите ли, мой покойный муж занимался не только бакалейной лавкой на Ильинке, — сказала вдова уже спокойным голосом. — Он вел также и другие торговые дела, отдельные от своего компаньона. Иногда он пытался привлечь и его. Вот выписка из шнуровой книги, я просто дословно прочитаю: «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». Это написано рукой Константина Егоровича.
В зале раздались смешки и перешептывания. Судья звякнул колокольчиком. Зрители примолкли, Кузнецов нахмурился.
— По этому делу вышел убыток на триста двадцать рублей, — продолжила вдова. — А вот эта запись тоже сделана рукой Константина Егоровича, в расходной книге: «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл».
В зале снова засмеялись, но смолкли еще до того, как судья зазвенел в колокольчик. Подались вперед, ожидая продолжения. Кузнецов сжал зубы, на скулах его заходили желваки.
Вдова продолжала. Спиритист, векселя каких-то проходимцев, нелепые расходы. После каждого зачитанного текста зрители либо хихикали тихонько, либо закрывали себе рты и фыркали в ладони. Все больше насмешливых взглядов направлялось в сторону Кузнецова, который с каждым словом вдовы становился все более багровым.
— Я почти закончила, — сказала вдова. — Хотя подождите, вот у меня есть одна телеграмма, которую Константин Егорович прислал из Астрахани, куда Иван Трофимович его направил за воблой и осетром, — вдова четко и внятно прочитала телеграмму про вагон певчих канареек. Сделала паузу, после чего поведала об их дальнейшей судьбе. В этом месте хихиканье и фырканье превратилось во взрыв хохота. Причем двое судей низко пригнулись к столам, пряча улыбки. — Господа судьи, когда я увидела эту расписку, которую мой муж подписал одиннадцатого марта, за несколько часов до своей кончины, я… разумеется, я была расстроена. И я до сих пор убеждена, что мой супруг уже не был в здравом рассудке, когда ее подписывал, потому что… Потому что отдавать лавку в руки человека, который не может отличить коммерческое чутье от спиритизма было бы… неразумно. Был ли мой супруг в памяти, когда это подписывал? Я привела все доказательства, которые могла. И теперь смиренно жду вашего решения.
За моей спиной кто-то захлопал в ладоши. Потом кто-то еще зааплодировал. Судья принялся звенеть в колокольчик, но в этот раз ему пришлось целую минуту звенеть, чтобы публика успокоилась.
Вдова посмотрела на меня, я подмигнул ей и показал большой палец.
— Тишина! Тишина! — перекрикивая гомон и хлопки призывал судья. — Тишина в зале суда! Иначе я прикажу вывести вас всех и завершу заседание в закрытом порядке!
Шум наконец-то затих. Председатель выдерживал паузу до тех пор, пока не воцарилась такое молчание, что было слышно, как за окном чирикает синичка.
И только после этого он повернул голову к Кузнецову.
— Господин Кузнецов, теперь ваша очередь, — сказал он. — Слово предоставляется ответчику.
Кузнецов молчал, низко опустив голову. Лица его не было видно. Я посмотрел в ту сторону, где сидела Никифорова. Женщина выглядела невозмутимой, но ее выдавали пальцы, которыми она трепала свой многострадальный шейный платок. Ее нетерпеливый взгляд сверлил Кузнецова.
— Господин Кузнецов! — чуть повысив голос, сказал судья. — Если у вас нет финального слова по существу этого дела…
— Ах ты хитрая дрянь! — Кузнецов вдруг вскочил на ноги. — Мало того, что твое слово Иван всегда слушал прежде моего, так ты еще и здесь все портишь…
Кузнецов рванулся в сторону вдовы одним прыжком пересекая небольшой зал, стул на котором он перед этим сидел, с грохотом опрокинулся.
От автора:
Хорошего человека должно быть много. Новинка от С. Вишневского и А. Никла — https://author.today/reader/622006/5958956
Легкая история со своими сложностями
Глава 20
Вдова инстинктивно подняла руки, прикрываясь. Даже не задумавшись, я бросился наперерез Кузнецову и врезался в него плечом. Случилось ожидаемое — гораздо более тяжелый Кузнецов отшвырнул меня в сторону, и я кубарем укатился прямо под судейский помост и знатно так треснулся боком и головой. Но небольшого промедления оказалось достаточно, чтобы не дать Кузнецову добраться до вдовы до того, как в драку вмешается кто-то еще.
Несколько молодых приказчиков, сидевших на первых скамьях, повскакивали с мест. Один из них, широкоплечий детина в поддевке, гаркнул: «Бей лжеца! Не трожь вдову!» — и сгреб Кузнецова за шиворот. Завязалась свалка. Ещё один зритель, пожилой мещанин, попытался утихомирить драчунов, но сам получил локтем в ухо и, охнув, повалился на скамью. Кто-то из купцов, напротив, кинулся выручать своего, и через минуту перед судейским возвышением кипела уже настоящая потасовка из пяти или шести человек: мелькали кулаки, трещала ткань сюртуков, опрокинулась скамья.
Председатель вскочил на ноги и зазвонил в колокольчик с такой силой, что серебряный звон перекрыл даже крики. Пристав и жандармский ротмистр, расталкивая зевак, пробились к эпицентру. Вдвоём они оторвали Кузнецова от его противников. Купец вырывался, хрипел проклятия, но жандарм уже заламывал ему руки за спину, а пристав застегивал на запястьях наручники.
— Ах ты молокосос! Это все ты ее подучил, выродок! — взревел Кузнецов, когда его бешеный взгляд натолкнулся на меня.
Репортер взобрался на свой стул и вытянул шею. На лице — неподдельный азарт и нетерпение. Ну да, он думал, что отправили его на скучное и будничное заседание гражданского суда по банальному делу о наследстве, а тут — столько скандалов сразу.
Надо всем этим раздавался звон серебряного колокольчика судьи, который тщетно призывал публику к порядку.
Раззадоренный народ с неохотой вернулся на свои места. Под несмолкаемый звон колокольчика судьи, зрители затихали.
— Именем закона! — рявкнул ротмистр. — Вы арестованы за оскорбление суда и попытку насилия!
Кузнецова, все еще брыкающегося, повалили лицом на стол. Тяжёлое дыхание его перешло в глухие рыдания.
Пристав склонился надо мной и подал мне руку, помогая подняться с пола.
Я кивнул в знак благодарности и вернулся на свое место.
— Аркадий Ильич, вот, возьмите… — Прасковья Андреевна протянула мне платочек и жестом показала на щеку. Я приложил платок к щеке. Только сейчас ощутил, что щеку начало саднить.
— У меня просто нет слов, — прошептала вдова. — Вы же меня спасли…
— Не стоит благодарности, Прасковья Андреевна, — ответил я. — Каждый на моем месте поступил бы так.
Я оглядел зал суда. Все расселись на своих местах и возбужденно ерзали. Даже у пономаря, который до этого времени только и делал, что мелко крестился, заблестели глаза, а на щеках заиграл румянец. Однако…