— Никита… — сказал я вслух, чтобы проверить вспыхнувшую в голове идею о том, кто это может быть.
— Вот только не говори мне, что ты чрезвычайно занят! — немедленно отозвался парень, крепко обнимая меня за плечи. — Ни слова ни хочу слышать про твоего зануду-опекуна!
Так вот, значит, какой ты — приятель по гимназии Никита Кочкин…
Я еще раз пристально оглядел своего собеседника. Он был выше меня примерно на полголовы, смугловато-бледен, тонкие губы постоянно кривятся в полуулыбке-полуусмешке. Шелковаую черную ленту, заменяющую галстук, скалывала не какая-то там банальная подкова или жемчужина, а серебряная змея, кусающая хвост. Вместо глаза у змеи — гранат цвета запекшейся крови.
«Пожалуй, Сергей Аполлонович не сильно погрешил против истины, когда назвал моего приятеля анархистом, — подумал я. — Вряд ли это случайная змея, кусающая хвост…»
Облик Никиты был тщательно продуманным, не костюм, а сплошное политическое высказывание. Одет он был не просто богато, а с подчеркнутым англоманским шиком, смешанным с нарочитой небрежностью «лишнего человека» новой формации.
— Даже не думал, — усмехнулся я.
— Превосходно, mon cher! — воскликнул Никита, покрутив в руке трость из черного дерева с набалдашником в виде лапы грифона. Он на нее не опирался, а скорее жестикулировал, как дирижерской палочкой. — Увы, наша провинция не может похвастаться приличными ресторациями, но с этого промозглого ветра нам следует убраться прямо сейчас!
Никита повлек меня к гостиному двору. На секунду я даже подумал, что он свернет в уже известную мне чайную, но он прошел мимо и устремился дальше и довел меня до входа в подвал старинного обветшалого особняка на углу Дворянской улицы. На вывеске строгими золотыми буквами было написано «Волжский Парнас». Спустившись на три ступеньки вниз, мы попали сумеречное помещение, наполненное аппетитными кондитерскими запахами и табачным дымом. Внутри царит искусственный полумрак. Окна небольшие, забраны витражными стеклами в свинцовых переплетах — тусклое золото, гранатовый красный и бутылочное стекло. Солнечный свет, пробиваясь сквозь них, ложится на посетителей болезненными, цветными пятнами, словно в церкви или на театральной сцене. Газовые рожки уже зажжены, но горят вполнакала, шипят и отбрасывают дрожащие тени на плюшевые портьеры.
— Это лучшее место, которое я смог найти в Заволжске, — заявил Никита, уверенно лавируя между столиками. — Кстати, имей в виду, местный хозяин Ксанф только делает вид, что не понимает никакого языка, кроме греческого! Он хитрый змей, за ним глаз да глаз нужен!
Когда глаза мои привыкли к сумраку, я сумел оценить и местную публику. Просто гремучая смесь — тут тебе и бородатый купчина, прихлебывающий чай из блюдечка вприкуску с сахаром, и парочка гогочущих приказчиков, обсуждающих цены на пеньку, и томная дамочка с французским романом в руке, и компания не то студентов, не то ссыльных, нервные, стриженные под горшок, яростно спорят вполголоса, рисуя что-то пальцем на мраморе.
Никита усадил меня за дальний столик в самом темном углу.
— Сегодня я угощаю, и не смей мне перечить! — заявил он и повернулся к словно по волшебству возникшему рядом с нашим столиком официанту. — Любезный, принеси-ка мне двойной кофе по-варшавски, с пенкой и ликером, и трубочку с заварным кремом. А для моего друга — «полную порцию чая», расстегай с визигой и тарелку горячих щей.
Официант, не моргнув глазом, принял заказ и испарился. А Никита положил на стол массивный серебряный портсигар.
— Даже не думай смущаться, — вполголоса сказал мне Никита. — Кто угодно мог угодить в затруднительное положение, но ведь за этим и нужны друзья, чтобы вовремя протянуть руку помощи?
Никита склонился ко мне и хитро подмигнул. Его тонкие губы подергивались, словно каждую секунду собирались сложиться в улыбку.
— Однако, что с тобой приключилось, mon cher? — спросил он, но немедленно замотал головой. — Впрочем, нет! Не говори! Я прекрасно могу себе представить! Твой Емельянов посадил тебя на цепь, как дворового пса, без жалования и пансиона. Слышать про него не желаю!
— Согласен, — подхватил я, решив чуть перенаправить приятеля Аркаши в нужное мне русло. — Лучше расскажи, что случилось в гимназии, когда я… уехал.
— О, без тебя там стало очень пусто и очень скучно! — воскликнул Никита, и на его лицо словно набежало темное облачко. — Не поверишь, даже вспомнить нечего! Все только и делали, что постигали науки и ходили по струнке… А помнишь ли, mon cher, как на уроке истории почтеннейшего Василия Силыча ты прочел нам вслух запрещенного Писарева, замаскировав его под реферат о просвещении? Ты стоял тогда у доски, бледный как смерть, но с таким огнем в глазах… «Что можно разбить, то и должно разбить» — кажется, так ты сказал. В классе стояла гробовая тишина, а у меня по спине бегали мурашки. Ты тогда был нашим Герценом, ты понимаешь это? Мы все смотрели на тебя, как на пророка, за мгновение до того, как тебя предал этот червь, Заозерский…
Я покивал, усмехнувшись. А этот Никита явно не просто так счастлив меня видеть. Широкие жесты, радушие, льстивые речи. Он как будто меня завербовать пытается.
Возле столика снова возник официант, водрузив перед Никитой фарфоровую чашку с высокой пеной, а передо мной — два чайника, нижний поменьше, с кипятком, верхний с заваркой. Ловкие руки принялись расставлять на сахарницу с колотым сахаром, тарелку румяно-глянцевых расстегаев, блюдце с тонко нарезанным лимоном. И под самый финал — глубокую миску с наваристыми щами. Которая тут же напомнила мне, что сегодня я как раз не обедал. Желудок тут же предательски заурчал, а Никита понимающе кивнул и улыбнулся.
Я взялся за тяжелую ложку.
— Ты не представляешь, как я рад нашей встрече! — Никита надкусил трубочку с кремом. — Я умирал здесь от душной тоски! Не поверишь, я сегодня вышел из дома с твердым намерением тебя разыскать. Определенно, это судьба нам ворожит…
Дверь заведения открылась, впуская еще пару посетителей.
Знакомую пару. Франтоватый мужчина, «с откляченным задом» галантно подал руку даме в вызывающем платье. Она чувственно рассмеялась.
Никита обернулся. И немедленно принялся махать руками, призывая эту парочку к нашему столу.
Сычев шел чуть впереди, увидев меня, он приторно разулыбался.
— Рад вас видеть, Аркадий Ильич! — на все помещение объявил он. — Дарья Павловна, смотрите, какой приятный сюрприз!
— И вам не хворать, — усмехнулся я.
— Да бросьте, Аркадий Ильич, — Сычев с грохотом придвинул стул к нашему столику и галантно придержал его перед Дарьей. — Дарья Павловна уже рассказала мне, как вы героически расправились с этим дураком Кузнецовым.
— Разве вы не вели с ним дела? — прищурившись, спросил я.
— Дела? — Никифорова рассмеялась, расправила юбку и подалась вперед, устремив на меня взгляд своих магнетических глаз. — С ним невозможно было вести серьезные дела! Однако, меня не представили. Никита, побудь джентльменом, представь меня твоему другу!
— Mon cher, это Дарья Павловна, — Никита привстал со стула и отвесил что-то вроде поклона. — Мой обворожительный друг и невероятно умная женщина. Дарья Павловна, это Аркадий Ильич Голенев, самый светлый ум во всей Симбирской гимназии.
— О, я имела честь в этом убедиться, — Никифорова сверкнула обворожительной улыбкой. — Превосходная, чистая, блистательная победа!
— Вы приписываете мне чужие заслуги, Дарья Павловна, — нейтральным тоном возразил я.
— О, не скромничайте, Аркадий Ильич, — усмехнулся Сычев. — Без вашего деятельного участия дело вдовы рассыпалось бы, как карточный домик. Уж я-то это точно знаю, ведь вы все время были на шаг впереди меня! Признаюсь, я был зол, как черт! — он снова рассмеялся. — Но я достаточно умен, чтобы оценить, что с вами выгоднее дружить, чем враждовать. Умные люди всегда сумеют договориться, ведь так?