— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…
— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.
— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.
— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.
С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.
— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем'. И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…
— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?
— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.
Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…
— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой бровью — это он в прошлом годе из Клуба приказчиков выходил да на крыльце поскользнулся. И перстень… вон, на левой руке, серебряный с чернью, 'Спаси и сохрани» — его обручальный.
Протокол. Дежурные вопросы, понятые. Дальше — очередь доктора. На этом моменте Лебедев запахнул пальто, и голос его зазвучал еще глуше.
— Я сказал: «Повреждений насильственных на теле не обнаружено. В лёгких вода и речной песок. Смерть последовала от утопления, предположительно в ночь на шестое марта, в состоянии алкогольного опьянения либо по неосторожности». Вскрытия я не делал, для страховой достаточно моей подписи и печати. Дальше пристав подписал протокол, объявил, что тело перевезут в покойницкую при земской больнице.
— И что произошло с телом дальше? — спросил я.
— Известно что, — пожал плечами Лебедев. — Ежели родственники за ним не явились, то через день, то есть, семнадцатого, его похоронили.
— То есть, точно вы не знаете? — уточнил я.
— Не знаю, — покачал головой Лебедев.
— А что насчет этого Жюля Карманова? — спросил я. — Вы с ним не встречались больше? Где его можно найти, чтобы расспросить?
— Не встречался, — снова покачал головой доктор, но потом посмотрел на меня. — Хотя, пожалуй, я знаю, где его можно отыскать. У него, знаете ли, на галстуке была заколка в виде театральной маски. И на лацкане роскошный бант с золотой искрой.
Он замолчал, словно этих признаков мне должно быть достаточно, чтобы что-то понять про этого Жюля.
— И что это должно значить? — приподнял бровь я.
— Ах да, вы, должно быть, еще слишком молоды, чтобы знать о подобных… гм… обществах, — сухо усмехнулся доктор. — Атрибуты Мельпомены выставляют напоказ только… гм… непризнанные гении из общества «Волжский Парадиз».