— Доброе утро, Павел Ефимович, — поздоровался я, усаживаясь на свое место. — Неужели дело этого балаганщика оказалось таким сложным?
— Да при чем здесь балаганщик? — раздраженно отозвался Павел. — Пишу прошение в Совет присяжных поверенных, но, знаете ли, перо как-то… буксует. Бюрократия эта, черт бы ее побрал, запутана донельзя. Я, как будущий светоч адвокатуры, мыслю категориями высокими, а не этими формулярными крючкотворствами. Посмотри свежим взглядом, может я позабыл чего?
Я встал, подошел к Павлу и принялся читать через его плечо.
— В целом, канцелярит соблюден, — сказал я. — А почему у вас тут клякса на том месте, где нужно указать, в каком именно судебном округе изволите практиковать?
— Ах, это я задумался! — всплеснул руками Павел. — Мысль скакала впереди пера. Волга-то широка, горизонты туманны. Я полагал, можно просто написать «где пожелаю». Я талант универсальный!
— Талант талантом, а территориальная подсудность — дама строгая, — хмыкнул я. — Совет, знаете ли, не любит туманных горизонтов, решат, что вы собираетесь покорять столицы сразу, а стажу-то у вас всего ничего.
— Я полагал, что это неважно… — Павел потер пальцами виски с видом чрезвычайно утомленным и погруженным в думы. — Пять лет стажа все же…
— Хотите, посчитаем пошлины, которые вы можете потерять, ежели совету не понравится ваш «универсальный талант»? — усмехнулся я. — И они оставят ваше прошение без движения?
— Пошлины? — встрепенулся Павел. — Да я готов заплатить, лишь бы отвязаться от этой кабалы! Сколько там? Рублей десять?
Я засмеялся, но тут же придал лицу серьезное выражение. Он точно закончил юридический факультет? Я взял перо из его рук и чистый лист бумаги.
— Ну вот смотрите, давайте я набросаю смету вашего триумфа, — сказал я. — Во-первых, гербовый сбор. Само прошение надо писать на листе в шестьдесят копеек серебром, как для бумаг, подаваемых в судебные места. Сумма пошлины, собственно, за рассмотрение прошения составляет сорок рублей.
— Сорок⁈ Грабёж! За что⁈ — Павел картинно схватился за сердце.
— За честь быть допущенным к сословию, Павел Ефимович, — ответил я. — За то, что ваш патент будет висеть в рамочке и внушать доверие купеческим вдовам. Далее, если Совет, узрев ваши блестящие способности и пятилетний стаж, всё же соблаговолит допустить вас к присяге — впереди расходы посерьезнее. За сам патент — по сорок копеек с листа, а листов там, поверьте, наберется от Совета…
Павел посмурнел еще больше и бросил недобрый взгляд в сторону трехгранной призмы Зерцала Правосудия.
— … плюс извольте приобрести печать, — безжалостно продолжил я. — Личную печать присяжного поверенного. Серебряную, с орлом и вашим вензелем. Это рублей пятнадцать, если не в долг у ювелира.
— Ох… — Павел снова потер пальцами виски.
В этот момент звякнул входной колокольчик, и от двери раздалось деликатное покашливание.
На сей раз распорядитель балагана был не просто нервен. В его облике произошла перемена. Модное пальто было застегнуто небрежно, в петлице торчала засохшая верба, а в руках он вертел не трость, а сложенный вчетверо лист дешевой синей бумаги.
Усевшись на предложенный стул, он первым делом заявил:
— Милостивый государь, должен вам сообщить пренеприятнейшее известие. Павел Ефимович, вы золотой человек и душа чистейшая, но, видит Бог, ваше рвение едва не стоило нам всем спокойствия… Впрочем, я всё уладил. О, будьте покойны, уладил в лучшем виде! Но теперь у нас новый водевиль, и боюсь, на сей раз без вашего личного участия не обойтись.
— Что значит, вы уладили? — взвился Павел Ефимович. — Я составил жалобу в жандармское управление в лучшем виде! «Злонамеренное уничтожение сценического аппарата, повлекшее остановку коммерческой деятельности»…
— Павел Ефимович, вы превзошли себя, — проговорил Мейер. — Настолько, что бумага сия, вместо того, чтобы лечь под сукно, вернулась к местному исправнику с предписанием «разобраться и доложить о безобразиях в балагане во время Великого поста».
Я сдержал смешок и посмотрел на Павла. Тот недоуменно хлопал ресницами, словно в прошлый раз вообще пропустил весь разговор мимо ушей.
— Я все уладил, Павел Ефимович, — поспешил добавить Мейер. — Нанес исправнику частный визит и преподнес в дар «волшебный фонарь» с набором диапозитивов «Виды городов американских». И объяснил, что запрос в жандармерию — это чудовищное недоразумение, происки моего нетрезвого кассира, которого я уже уволил.