Слушая пламенные речи Никиты, я пришел к выводу, что Сергей Аполлонович в его отношении был прав. От подобных людей действительно лучше держаться подальше. Нет необходимости досконально выяснять, что именно случилось в гимназии, нынешняя ситуация прозрачна и так. Никита хочет возобновить былую дружбу. И даже не просто хочет, а жаждет.
Если руководствоваться здравым смыслом, для меня это не очень хороший вариант развития событий. Потому что у меня нет никакого желания примыкать к каким-либо политическим течениям, особенно тем, которые кружат юные головы, заставляя таких вот, как Никита, влезать в самые что ни на есть грязные дела. И все во имя свободы…
Однако грубо оборвать его и уйти — тоже нерациональное решение. «Кукловоды» явно подобрали к нему подходящий «ключик». Значит он может послужить той ниточкой, которой я смогу воспользоваться, чтобы размотать этот «змеиный клубок» так, чтобы ни одна гадюка из него не уползла в тень.
Никита расценил мое молчание как осуждение, и взгляд его стал тревожным. Он снова подался вперед. Но не успел он открыть рот, чтобы что-то сказать, я заговорил.
— Знаешь, Никита — я придал голосу философски-глубокомысленные интонации — Когда мы сидели на том чердаке, я смотрел на тебя и думал: «Этот человек будет либо святым, либо дьяволом». Ты и сейчас такой же. Абсолютный. Не терпящий полумер.
Я сделал паузу и рассеянно посмотрел на часы на стене. Четверть седьмого. Пора было уже заканчивать нашу встречу. Но уйти следовало так, чтобы Никита ни в коем случае не решил, что я хочу от него отделаться.
— Ты блестящий тактик, Никита, — продолжил я. — Твой план с досье на Сычева — это сильно, этого Лаврентьев с его пирожками бы точно не придумал. Возможно, впервые в жизни ты играешь свою игру, а не чужую. И я… я рад, что ты меня нашел. Правда рад.
Я похлопал Никиту по плечу и подмигнул. На лице его появилось облегчение, твердо сжатые губы расслабились и сложились в слабую улыбку.
— Послушай, Аркадий… — начал он.
— Нет, подожди, — перебил я. — Тебе ни в коем случае нельзя попадаться возле моего дома. Если мой опекун хотя бы заподозрит, что мы виделись, он будет в ярости. Я сам тебя найду. На неделе. Договорились?
Я протянул ему руку. Он дернулся, словно хотел схватить ее сразу же, но сдержался, выдержал образ. И ответил на рукопожатие неспешно, как будто с ленцой.
— И спасибо за обед, — сказал я. — Следующее угощение за мной.
Я похлопал его по плечу и направился к выходу.
На улице, глотнув сырого весеннего воздуха, я перевел дух.
«В интересную ситуацию вы угодили, Аркадий Ильич!» — весело подумал я. После победы вдовы на суде ко мне переменились буквально все. Сергей Аполлонович затеял процесс о признании меня дееспособным.
Павел Ефимович принялся перевербовывать помощником в свою несуществующую пока контору, Сычев распахнул дружеские объятия и начал мазать елеем. Теперь вот еще Никита… Которого я видел впервые, но интуиция мне подсказывала, что расстались Аркаша с Никитой вовсе не задушевными друзьями.
Словно пока я был на суде, все они сошлись за столом переговоров и единогласно вынесли решение с этого момента начать Аркаше льстить, засыпать комплиментами, в общем, добро причинять и ласкам подвергать.
Но вот договаривались ли они?
Никита прямым текстом сказал, что ведет свою игру. И он, скорее всего, не лжет.
А что Сергей Аполлонович? Сычев отдал ему указание «сменить пластинку» и он выполняет? Или тоже ведет какую-то свою игру?
Пока я этого не знаю. Но непременно выясню!
Пронзительный ветер с Волги напомнил мне, что все еще не май-месяц, и размышлять, стоя на улице — это так себе идея. Так что я ускорил шаг и двинулся в сторону Рябиновой улицы. Встреча с новым-старым приятелем и внезапно воспылавшие ко мне нежными чувствами «кукловоды» вовсе не заставили меня отказаться от моих планов.
Дом исправника Коростылева стоял на углу Рябиновой и Малой Садовой. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, но все еще крепкий, как и положено дому, где квартирует власть.
Но взгляд всякого прохожего, а теперь и мой, неизменно упирался в крышу. Там, на коньке, вертелся знаменитый флюгер. Это был не жестяной петух и не стрела с розой ветров, а вырезанный из толстого кровельного железа ангел с трубой. Замысел, очевидно, был в том, чтобы ангел возвещал направление ветра. Однако исполнитель, видимо, не рассчитал веса, и фигура просела в пояснице, отчего ангел сложился в непристойной позе, напоминая подвыпившего мастерового, который пытается заглянуть в собственную печную трубу.