— Господин Сычев, я ведь в Петербурге поручился, что к апрельскому освидетельствованию трассы… всё будет просто, — отчетливо раздался незнакомый скрипучий голос. — Апрель уже наступил, а простота всё та же, что и в прошлом годе. Мне-с это не по нутру.
— Ипполит Платонович, вы же не первый год знаете наши волжские обычаи, — это уже голос Сычева. Звучит подобострастно, но как будто с усмешкой. — Дело самое простое, но требует, как хорошая рыба, чтобы чешую вовремя почистили. Прежний-то хозяин той земли, помните, как упрямился? А теперь всё само пошло… в нужном направлении. Осталось только формальность соблюсти.
— Формальность эта, батенька, стоит государственного интереса, — снова тот же незнакомый голос. — И субсидия, высочайше одобренная, — не кошелек, который можно переложить из кармана в карман без шума. Меня спросят: готов ли доступ? А ежели юный господин, владелец той дачи, вдруг заупрямится, как покойный родитель? Что я тогда отвечу?
— А кто же его спросит? — рассмеялся Сычев. — Юный господин нынче весь в долгах и в расстроенных чувствах, опекун ему сочувствует, имение к концу апреля будет передано в управление надежным людям. И «вдруг» никакого не случится. Мы с вами знаем, наследник подписывает, не читая. К двадцать пятому числу, Бог даст, земля будет свободна для любых изысканий. И для любых субсидий тоже.
— Мне доносят, что мальчишка, в сущности, одинок. Имение по бумагам — убыток, так? — за стеной заскрипели половицы, будто гость принялся нервно расхаживать по комнате.
— Бумаги чисты, как апрельский лёд на Волге. Какая тут прибыль, когда имение без хозяйского глаза? — а это зазвучал чувственный голос Дарьи.
— То-то и оно, — раздался звон стекла о стекло. — Опекун, я слыхал, — ваш человек?
— Ипполит Платонович, зачем нам слова, которые могут кому-то послышаться? — вкрадчиво проговорил Сычев. — Просто скажу, опекун — человек благоразумный и понимает, что ветка должна пройти именно здесь. И что живому человеку шум поднимать не с руки, когда дело уже решено.
— Вы знаете мое условие! — резко проговорил незнакомец. — К концу апреля. Не позднее двадцать восьмого. Если к тому дню я не смогу телеграфировать в министерство, что последнее препятствие снято, ни о какой субсидии речи быть не может. И я умываю руки. Риск колоссальный. С меня могут спросить за… непредвиденные происшествия с прошлым владельцем. Я надеюсь, никакой неосторожности не было?
— Какие происшествия, помилуйте! — снова этот подобострастный смех Сычева. — Волга весной — дело непредсказуемое. Тот несчастный случай все решил без нашей помощи. А молодому наследнику мы поможем спокойно вступить в права. Вы, главное, держите сметы наготове и субсидию не задержите, когда время придет. Чиновник ваш, я полагаю, лично заинтересован?
— О моем интересе оставим, — недовольным тоном проговорил незнакомец. — Я, сударь, служу государству, а государство убытков не терпит. Срок — двадцать восьмое апреля. И ни днем позже.
— Клянусь вам, уже двадцать пятого все бумаги будут подписаны, — горячо заверил Сычев. — Можете не волноваться, государство наше никаких убытков не потерпит.
— Ипполит Платонович, позвольте, я за вами поухаживаю, — раздался шелест юбок, снова звон стекла о стекло.
— Да, вот еще что, — снова заговорил тот, кого называли Ипполитом Платоновичем. — Надеюсь, когда Его Высокопревосходительство прибудет в Заволжск, господин Морозов сумеет оказать ему достойный прием. Господин действительный статский советник весьма искушен, знаете ли…
— О, даже не сомневайтесь, — заверил Сычев.
— Господин Морозов устроит все с таким размахом, что даже в Петербурге будут завидовать, — добавила Дарья.
Все трое рассмеялись. Ипполит Платонович смеялся сухо, будто соблюдая формальный этикет. Сычев — слегка нервно, даже как будто с истерическими нотками. Дарья — заразительно, словно приглашая всех присоединиться к ее веселью.
Пальцы Анны снова сжали мои. Я повернулся к ней. Лица ее в темноте почти не было видно. Она склонилась к самому моему уху и почти неслышно прошептала:
— Надо уходить…
Я коснулся плеча Никиты, который стоял, как изваяние. Он вздрогнул. Я жестом показал в сторону выхода.
Тот кивнул, соглашаясь. Бархат предательски зашуршал, и Никите пришлось на мгновение замереть, придерживая тяжелую ткань рукой, чтобы она не качнулась. В будуаре было по-прежнему темно, только свеча у зеркала оплывала восковой лужицей. Дверь на черную лестницу находилась в противоположном конце комнаты, за туалетным столиком.