Он взял чистый лист гербовой бумаги, обмакнул перо и начал писать, приговаривая.
— «На поданное прошение воспитанника Голенева… ввиду выявления обстоятельств, ставящих под сомнение целость опекаемого имения… выдать справку о благонадежности опекуна Емельянова до проведения ревизии деятельности последнего… НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ». Вот так-с. И копию сего — в Губернское Присутствие.
Терентий Лукич промокнул чернила и посмотрел на меня поверх очков.
— Видите, юноша? Я вас не выдал. Я в бумаге написал «ввиду обстоятельств», а не «со слов подопечного». Я сам усмотрел. Мне долг велит. А вы теперь идите и скажите своему опекуну, что старый склочник Терентий Лукич заартачился, уперся и ревизию требует. Что вы его умоляли, а он ни в какую. Пускай Сергей Аполлонович со мной воюет. Скажете, что я старый маразматик и формалист, помешанный на законе. Ему это будет… убедительно.
— Терентий Лукич… я перед вами в долгу, — сказал я с уже вполне искренним восхищением, ничуть не играя.
— Пустое, — скривил рот в усмешке. — Я, батюшка, взяток не беру, ибо знаю, что за них на том свете особым чернильным озером грозят. Но я терпеть не могу, когда адвокатишки думают, будто законы для дураков писаны. Ступайте с Богом. Да осторожнее на лестнице, там ступенька поет похоронным басом, не пугайтесь.
Я вышел на улицу и посмотрел на часы на управе. Половина одиннадцатого. Можно даже не спешить, до «Волжского берега» всего-то минут десять неспешным шагом. Я подозвал мальчишку с кипой газет.
— Какие у тебя сегодня газеты? — спросил я.
— Свежий «Волгарь», «Ведомости» кончились уже, — шмыгнув носом, ответил мальчишка. — «Торговые записки» еще, только из типографии!
— А «Сплетник» есть? — понизив голос, спросил я.
— Алтын! — с вызовом ответил мальчишка.
— Отлично, давай, — быстро согласился я, отсчитывая три копейки.
Маленький торговец покопался в своей сумке и извлек слегка мятый номер «Заметок», обратная сторона которого была исписана чернильными заметками.
Я сунул его во внутренний карман и поспешил к гостинице.
Днем это место выглядело не таким блистательным. Волга была все еще покрыта серым нозреватым льдом, желающих прогуливаться по весенней набережной было не особенно много, так что вычурное здание смотрелось даже в какой-то степени неуместным. Я устроился сбоку, так, чтобы швейцару меня видно не было. Присел на приступочку деревянного сарая и раскрыл газету. Так, дела складские, «писчие и прочие принадлежности по сниженным ценам…», ага, вот!
В Заволжск прибыли…
Егор Степанович Мешков, личный почетный гражданин, представитель Товарищества Игнатьевской Мануфактуры…
Агент Волжско-Камского коммерческого банка…
Действительный член Русского Географического общества…
Статский советник Лазарев, Ипполит Платонович, чиновник особых поручений при министре путей сообщения. Попался! Вот, значит, что ты за птица, Ипполит Платонович.
Раздался скрип колес, и к крыльцу «Волжского берега» подкатила большая карета-ландо с поднятым верхом. Явно не городской извозчик, а заказной дорожный экипаж. Ямщик в долгополом армяке притормозил тройку гнедых.
Практически в этот же момент швейцар распахнул стеклянные двери, и на крыльцо вышли три человека. Первым шел господин лет пятидесяти, выше среднего роста. Лицо бледное, с резкими чертами, глубокие вертикальные складки у губ, высокий лоб с уже заметными залысинами. Холеная борода с лёгкой проседью, усы нафабрены и чуть закручены вверх. В петлице его темно-синего пальто с бобровым воротником — скромный, но несомненно орденский значок. Ночью рассмотреть его внимательно у меня возможности не было, но это был несомненно тот же самый человек.
За ним шел молодой человек лет двадцати пяти в очках с огромным портфелем из тюленьей кожи. И последним — крепкий слуга-лакей с седеющими бакенбардами, в дорожной ливрее без галунов, с двумя саквояжами и плоским баулом красного дерева.
Чиновник с письмоводителем забрались в карету, лакей устроился на облучке. Ямщик негромко присвистнул, сделал круг возле пристани, и карета отбыла.
Бросаться прямо сейчас к швейцару с расспросами было бы глупо. Так что я выждал несколько минут, дождавшись, когда карета скроется из виду, и бегом бросился к крыльцу. Взлетел по ступенькам, проскользнул мимо опешившего швейцара и влетел в фойе.
— Стой, куда? — в спину мне выкрикнул опомнившийся швейцар. Но я уже подскочил к стойке портье. В газете было написано имя и должность, но следовало все же проверить.