— Глафира Никитична, вы человек исключительной доброты, — сказал я холодным тоном. — На вашем месте я бы еще добавил, что опасаюсь физической расправы, прошу у суда защиты и охраны.
Тимофей Ильич откашлялся, как бы напоминая, что он здесь. Красное лицо дворника побелело. Губы задергались, взгляд из дикого стал затравленным, будто до него одним махом дошло, что «Сибирь» и «кандалы» — это реальность.
— Матушка! Глафира Никитична! — взревел он, бухаясь на колени прямо в дверях. — Не губите! Христом-Богом молю! Бес попутал! Вот он я, весь тут! Вексель ваш — вот он! Забирайте, порвите, хоть в печку! Расписку мою тоже порвите! Только не Сибирь, не каторга! У меня баба, детишки малые! Пожалейте!
Он выхватил из-за пазухи смятый вексель и, ползая на коленях, протягивал его хозяйке. Вид у него был до того жалкий, что даже строгий Тимофей Ильич отвернулся к окну, пряча улыбку.
Глафира Никитична взяла вексель, брезгливо, двумя пальцами, и посмотрела на меня.
— Аркадий Ильич, что скажете? Может, и впрямь простить его, аспида такого?
Я встал и придал лицу выражение суровой задумчивости. Прошелся туда-сюда, так что половицы скрипели на весь дом.
— Закон, Глафира Никитична, — произнёс я ледяным тоном, глядя не на нее, а на склоненную голову дворника, — беспощаден. Но вы в своем праве не давать хода жалобе. Это акт христианского милосердия, и никто вас за это не осудит. Однако, — я резко повернулся к Кузьмичу, — если вы желаете остаться на свободе и не кандалах, то извольте немедленно написать новую расписку, где вы отказываетесь от всех претензий и притязаний и клятвенно обещаете не только не препятствовать, но и способствовать прописке Анюты. Во-вторых, вы вернете все деньги, которые вы вымогали за последние месяцы. И впредь даже не посмотрите в сторону Анюты, а если хоть слово о ней услышу, та же жалоба отправится к прокурору в тот же час. Поняли ли вы меня?
— Понял, ваше благородие, все понял! — забормотал Кузьмич, кланяясь. — Все исполню! Деньги верну, до копеечки! Анюте — низкий поклон, пальцем не трону! И в участке скажу, что она хорошая, пусть прописывают!
— Вот и славно, — я сменил тон на почти отеческий. — А теперь встаньте. Нечего на полу валяться. Идите к себе, умойтесь. Завтра с утра явитесь к Глафире Никитичне с деньгами и при свидетелях напишете новую расписку. А эту, — я демонстративно поднял расписку двумя пальцами, — мы уничтожим как память о вашем бесчестье.
Кузьмич, пятясь и кланяясь, выбрался за дверь, чуть не сбив по пути ведро. Его шаги загрохотали по лестнице вниз.
В комнате повисла тишина, которую нарушил сдавленный смех Глафиры Никитичны. Она закрыла лицо передником и тряслась от хохота.
— Ой, батюшки… Ой, не могу… «Ссылка в Сибирь, каторга, плети на этапе…» Да вы, Аркадий Ильич, прирожденный прокурор! Я уж сама почти поверила, что его завтра в кандалы закуют.
Тимофей Ильич тоже улыбался, протирая пенсне.
— Отменно разыграно, молодой человек, — проговорил он. — Не всякий прокурор с двадцатилетним стажем так убедительно живописует карающую длань правосудия.
Я усмехнулся.
— Благодарю вас, господа, — сказал я. — Но главное, дело сделано. Теперь Анюта будет жить открыто, в законе, а Кузьмич запомнит этот урок на всю жизнь. И давайте надеяться, что больше нам не придётся прибегать к театральным эффектам.
В кабинете доктора Лебедева я оказался как раз в тот момент, когда он провожал последнего пациента — сгорбленную старушку в пуховом платке. Та пыталась настойчиво всучить ему узелок, но он вежливо отказывался.
— Ступайте уже, Агафья Семеновна, — усталым тоном говорил он.
— Да ты погоди, батюшка… — причитающим голосом говорила старушка. — Ты ж меня от смерти спас, ирод меня забери, совсем ведь руки отнялись. Возьми, не побрезгуй. Яички свеженькие, нонешние, куры как раз нестись начали.
— Агафья Семеновна, мать моя, я тебя русским языком просил, — Лебедев придержал старушку за плечо. — Брось ты это, не срами меня. Спрячь обратно в корзинку. Мне твое «спасибо» дороже всяких денег, а продукты тебе самой нужнее, вон, внуков поднимать.
Лебедев кивнул мне, потом приобнял старушку за плечи и чуть подтолкнул к выходу.
— Ноги держи в сухом тепле, — приговаривал он. — Никаких тебе по ледяной воде к Волге на мостки ходить! Мазь, что я тебе дал, с камфарой и скипидаром. Втирай на ночь, пока краснота не пойдет. Будет жечь, терпи. Терпение, мать, это половина лечения.
Лебедев вышел вместе с ней на крыльцо и помог спуститься со ступенек.