Я стоял у буфета и чувствовал, как напряжение, возникшее в конторе во время разговора о ревизии, никуда не делось. Оно просто перетекло из-за дубовой двери в эту комнату.
Сергей Аполлонович старательно делал вид, что ничего не произошло. Он шумно потирал руки, хотя в комнате было почти жарко натоплено, и обратился к жене подчеркнуто радушным тоном.
— Душенька, Аркадий Ильич составит нам компанию, — сказал он. — Надеюсь, твои хлопоты позволят нам потесниться за столом?
Вера Никодимовна сидела в кресле с прямой спиной, и пухлые ее щеки побледнели от плохо скрываемой досады. На ее круглом, блестящем в свете лампы лице читалось ясное: «Глаза б мои тебя не видели». Она дернула головой, и рюши на ее домашнем капоте затрепетали.
— Что ты, Серж, какие могут быть стеснения? — голос ее прозвучал так, будто кто-то провел гвоздем по фаянсовой тарелке. — Только предупредить надо загодя. Таська! Таська, поди сюда!
Таська вбежала, вытирая руки о передник, и Вера Никодимовна обрушила на нее всю силу своей хозяйственной досады:
— Где прибор для Аркадия Ильича? Сколько раз говорено: ежели гость к ужину, ставить лишний прибор! Что ты мне серебро экономишь? Живо!
Таська бросила на меня быстрый взгляд и метнулась к буфету, краснея до корней волос.
Наконец, все расселись. Дети, восьмилетний Миша и десятилетняя Сонечка, тихие, как мыши, исподлобья меня разглядывали. Для них я был чужим, почти взрослым дядей, которого терпят за столом непонятно зачем.
Пахло паром, укропом и разогретым деревом стола. Подали постные щи — наваристые, густые, с золотистыми глазками жира, который дали грибы и лук, томленный до сладости. В большой фаянсовой миске дымилась рассыпчатая гречневая каша, каждая крупинка отдельно, пропитанная маслом. На тарелке, выложенной ровными кружками, лежала кета горячего копчения — бледно-розовая, сочащаяся соком, с темной, словно лакированной, кожицей. А посреди стола, на овальном блюде, остывал пышный пирог с визигой и рисом. Корочка у него была тонкой, хрусткой, и через маленькую отдушину в центре пирога струился едва заметный парок.
Сергей Аполлонович взял серебряную суповую ложку и с нарочитым аппетитом зачерпнул щи. Вера Никодимовна, взяв себя в руки после того, как Таська со стуком водрузила передо мной прибор, теперь изображала радушную хозяйку. Получалось скверно, но комично.
— Вы кушайте, Аркадий Ильич, — скрипуче сказала она, не глядя на меня. — У нас разносолов нет, время скоромное, сами знаете. Чем Бог послал. Пирога-то отведайте, не побрезгуйте.
— Помилуйте, Вера Никодимовна, — светским тоном, но слишком сладко ответил Сергей Аполлонович, ломая хлеб, — какой тут брезговать! Такого пирога с визигой, как Пелагея печет, ни у кого в губернии не сыщешь. Поэма! Она, верно, в тесто миндального молока добавляет?
Я наблюдал за ними с холодным, почти энтомологическим интересом. Я видел, как бегают глаза Сергея Аполлоновича. Как «душенька» Вера Никодимовна награждает своего благоверного недобрыми взглядами, как бы намекая, что когда ужин закончится, его ждет очень неприятный разговор. И я совершенно не собирался помогать своему опекуну сгладить эту неловкость. Даже собирался ее немного усилить.
— Сергей Аполлонович, я на днях встретил в городе Анну, — опустошив тарелку невероятно вкусных щей, проговорил я нейтральным тоном.
— Анну? — вздрогнув, переспросил Сергей Аполлонович.
Вера Никодимовна тут же зашипела на сына, чтобы тот не чавкал.
— Да, Анну, — подтвердил я. — Мою сестру. И я хотел спросить…
— Господи помилуй, — пробормотала Вера Никаноровна. — Аркадий Ильич, ну не за столом же такое обсуждать!
— И верно, Аркадий Ильич! — предпринял попытку свернуть тему Сергей Аполлонович, кивая на кету, — рыбу-то? Пост нынче строгий, это мы-то грешные в елее варим, а рыба — утешение немалое. Жирная попалась, майским утром пахнет.
— … можно мне с ней увидеться? — безжалостно продолжил я.
— Аркадий, мы ведь с вами уже говорили… — мягким тихим голосом начал Сергей Аполлонович.
— Да на что вам, Аркадий Ильич, имя-то свое доброе порочить⁈ — воскликнула Вера Никаноровна. — Вы лучше кушайте, Аркадий Ильич! Таська, положи гостю еще пирога, не видишь, он сам стесняется!
— Все же родная кровь, — я пожал плечами, не собираясь сворачивать с неприятной для них темы. Особенно сейчас, когда оба они, и Сергей Аполлонович, и его супруга, продемонстрировали такую… заинтересованность. Что же Анна такое натворила? Явно ведь дело не только в том, что она вернулась в город в качестве спутницы Морозова…