Я размялся, приводя в чувство окоченевшие конечности. Но согреться получилось только после второй чашки горячего сбитня у Пелагеи.
Я вернулся в комнату и осмотрелся. Вещей у меня было не так уж и много, даже на внушительный узел не наберется. Из габаритных — только одеяло, за которое низкий поклон понимающей Софье Ильиничне. Сменное белье… Я перебрал несколько предметов. Сразу выбросить? Или все же оставить на всякий случай? Мало ли, придется по дому помочь или что… Да и до лавок, что мне Миллер посоветовал, я пока еще не дошел.
Ладно, выбросить — никогда не поздно!
Я собрал все свои вещи, связал их в узел и вышел из дома еще до открытия конторы.
Задерживаться в своем новом жилище я не стал. Обживание новой квартиры могло и подождать. Сначала дела.
Я направился в центр, на Дворянскую улицу, к заволжскому почтовому отделению. С усмешкой поймал себя на том, что обхожу и перескакиваю лужи я уже с такой привычной ловкостью, словно всю жизнь только тем и занимался, что перемещался по городу с немощеными дорогами в весеннюю распутицу. Поднялся на крыльцо вслед за субтильным юношей студенческого вида. И оказался в длинном помещении, перегороженном дубовым барьером, отполированным до блеска локтями и рукавами посетителей. Вдоль стены, от пола до потолка, высились стеллажи, разделенные на множество пронумерованных клеток-«гнезд». В одних лежат пачки писем, перевязанные крест-накрест бечевкой. В других виднеются тяжелые кожаные баулы с блестящими медными бляхами и внушительными замками — почтовые сумки на Москву, Нижний, Казань.
За барьером восседал главный приемщик — степенный мужчина лет пятидесяти в форменном двубортном сюртуке темно-зеленого сукна с золотыми пуговицами, на которых выдавлены два скрещенных рожка. К нему, несмотря на ранний час, уже выстроилась очередь.
Но у окошечка для заказной и денежной корреспонденции пусто.
Значит ждать не придется.
— Честь имею, — обратился я к пожилому скучающему клерку и положил на стойку конверт. — Позвольте отправить заказным, в губернию.
Тот поджал губы, придирчиво осмотрел конверт со всех сторон, потом посмотрел на меня, поправил очки и положил конверт на весы.
— Тринадцать граммов, — сказал он. — Вес не превышен, по общему тарифу. С вас восемь копеек за иногороднее закрытое письмо плюс семь за заказ, итого пятнадцать.
Не дожидаясь ответа, он макнул ручку с тонким пером в чернильницу и четко вывел на конверте в верхнем левом углу номер отправления, а ниже вес и сумму сбора. Затем из особой книги, лежащей на конторке, он ловким движением вырвал квитанцию с корешком и продублировал на ней номер.
Я выложил на блюдце пятнадцать копеек, наблюдая, как приемщик зажигает от стоящей тут же керосиновой лампы тонкую свечу. Сургучная палочка кирпично-красного цвета начала таять, роняя тяжелые капли на клапан конверта. Чиновник с видимым удовольствием приложил к пылающей лужице казенный штемпель. Раздалось легкое шипение, и на конверте остался идеально четкий рельефный оттиск двуглавого орла с почтовыми рожками.
— Благодарю, — кивнул я. Расписался в регистрационной книге и спрятал квиток во внутренний карман.
Я направился в сторону старого Гостиного двора, решив сделать крюк по центральным улицам. После ночной непогоды улицы опять развезло, так что пробираться переулками могло не только времени отнять больше, но и потом придется отмываться еще полдня.
Могучую фигуру «гренадерши» я заметил издалека. В одной руке она несла младенца, а за другую цеплялся слегка оробевший от уличного шума Захарка. Варвара Никаноровна решительным шагом направлялась к канцелярии исправника.
«Покупка одежды может подождать», — решил я и незаметно последовал за ней. Проскользнул в приемную, быстро свернул в бок, сел на жесткую скамью и развернул перед лицом «Торговые заметки».
Варвара Никаноровна подошла к стойке и выложила на нее свое прошение.
— Что это еще вы мне тут подсовываете⁈ — раздался насмешливый голос.
— Так это… Жалоба же… Мужа моего как утоплого опознали… — растерялась Варвара Никаноровна.
— Раз опознали, значит утоп! — раздался второй голос. — Свечку за упокой поставь, а сюда нечего ходить…
— Да какую же свечку, коли он живой! — возмутилась Варвара Никаноровна. — Вот тут все написано!
— Ты читать-то умеешь? — снова второй голос.
Раздался двухголосый гогот.
— Что вы делаете? Это не по людски же… — почти со слезами пробормотала Варвара Никаноровна.
Раздался треск разрываемой бумаги. Я поднялся со скамьи и вошел в главное помещение канцелярии.