Карета показалась из-за поворота бесшумно — почтовая, тяжелая, вся в засохшей желтой грязи. Четверка лошадей дышала паром, ямщик на облучке сидел бочком, свесив ногу, и вид у него был замученный. Карета проскрипела, просела на рессорах и остановилась аккурат у крыльца управы.
Сычев переменился в ту же секунду. Он весь подобрался, одернул перчатку, поправил манжету с тяжелой запонкой и двинулся к дверце своей уверенной походкой, привычно «отклячив зад».
Дверца отворилась, и на подножку, кряхтя, ступил господин. Бобровый воротник поднят до самых скул, кожаный баул с медными застежками, бакенбарды с проседью. Он близоруко сощурился на вывеску управы, явно разминая затекшие ноги, и тут перед ним вырос Сычев. Без поклона, а как-то по-приятельски близко, доверительно — и в руку приезжего скользнул плотный серый конверт без герба и надписей.
Господин чуть поднял брови, глянул на конверт, потом на Сычева. Мне стало любопытно — выронит, рассердится, кликнет городового, спящего на углу. Ничуть. Персона хмыкнула, сунула конверт за борт сюртука, и грузно, по-стариковски поднялась по ступеням управы, не попрощавшись. Дверь за ней захлопнулась с пружинным звоном.
Но Сычев никуда не ушел. Сделал шаг назад, закурил, выдохнул дым тонкой струйкой прямо в ветер, и вдруг направился к лошадям. К ямщику. Ямщик сполз с облучка, здоровенный мужик с обветренным, темным, как дубленая кожа, лицом, и они сошлись почти вплотную, за крупом коренной, прикрытые каретой от окон управы.
Сычев говорил быстро, наклонившись к самому уху мужика. Его трость уперлась в колесо. Один раз ямщик мотнул головой, потер рукавом нос и что-то коротко ответил. Сычев повторил. Ямщик снова не согласился. Тогда Сычев достал что-то из жилетного кармана — не деньги, что-то блеснувшее, маленькое, — и вложил в ладонь ямщику, тут же прихлопнув ее сверху своей, в светлой перчатке.
Ямщик покосился на зажатую ладонь, скосил глаза на управу и наконец кивнул. Раз, другой, медленно, точно соглашаясь на нехорошее.
Они разошлись. Сычев не заметив меня, двинулся прочь по Мещанской, помахивая тростью, и снова был обычный щеголь и бездельник.
Я дал Сычеву уйти на целый квартал, прежде чем спуститься с крыльца. Городовой на углу по-прежнему спал, привалившись плечом к фонарному столбу, и даже всхрапывал мерно. Карета тем временем, разгрузив седока, тяжело развернулась и загрохотала вниз, к Волге, туда, где за облупленной колокольней церкви начинался съезд к постоялым дворам.
Я двинулся следом, стараясь держаться в тени домов. Весенняя грязь чавкала под ногами, и пару раз я едва не потерял равновесия на скользком булыжнике, но не сводил глаз с высокой спины ямщика. Карета свернула во двор купеческой гостиницы «Золотой якорь» — длинного двухэтажного строения с облезлой лепниной и вечно мокрым флагом над воротами. Ворота были распахнуты, и я вошел следом.
Во дворе пахло лошадиным потом, дегтем и кислым пивом. Ямщик уже слез, передал вожжи подвернувшемуся конюху и, не глядя по сторонам, направился в трактирную залу, что помещалась тут же, в нижнем этаже. Я переждал минуту, разглядывая объявление о продаже кровных рысаков, приклеенное к воротам, и вошел следом.
В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.
Ямщик поднял на меня глаза — маленькие, заплывшие, с красными прожилками — и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.
— С распутицы? — спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.
Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.
Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, — он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.
Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.
— Слушай, любезный, — сказал я, поставив штоф прямо перед ним, — я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?