Митяй сделал паузу, взял с тарелки печенье и продолжил.
— Представление, которое я обслуживал, называлось «Торжество добродетели, или Сусанна и неправедные судьи». Ты понимаешь, о чем речь. Публика — человек тридцать, в основном купцы и пара приказчиков с маслеными глазами. Лиза играла Сусанну. Я видел ее близко, когда подавал ей покрывало для финальной сцены. Она была бледна, но не от волнения перед ролью, это я сразу определил. Актриса, привыкшая к своей работе, не станет так судорожно теребить бахрому занавеса и бросать быстрые взгляды в щель кулисы, словно ждет кого-то из зала.
Митяй говорил медленно и размеренно, словно диктовал протокол допроса.
— Я заметил это. А еще я заметил, что в тот вечер среди зрителей находился человек Сычев. В руках он держал программку и делал вид, что внимательно изучает ее, но за все представление ни разу не взглянул на сцену. Он смотрел только на Лизу, и взгляд этот был… я бы назвал его собственническим.
Я кивнул. Митяй продолжал:
— Представление закончилось около десяти. Публика разошлась. Мейер, как обычно, удалился в свою каморку подсчитывать выручку. Грегор запил и уснул прямо в сарае с реквизитом. Мадам Клара увела девиц в фургон и заперла дверь на ключ, она всегда так делает, чтобы уберечь их от «ночных соблазнов», как она выражается. Но Лиза, как выяснилось, имела свой собственный ключ. Или, вернее, кто-то снаружи умел открывать замок.
Митяй понизил голос до едва слышного шепота.
— Я не ушел вместе со всеми. Спрятался за штабелем досок у задней стены балагана, там, где склад старых афиш. Мне хотелось проверить свои подозрения. И я дождался. Около полуночи вышла Лиза, в темном платке, накинутом на ночную рубашку, в сапожках на босу ногу. Она огляделась и быстро пошла к тому самому сараю, где хранилось изрубленное «Чрево кита». Я двинулся за ней.
Митяй перевел дыхание.
— У сарая ее уже ждал Сычев. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Я видел красный огонек папиросы. Лиза подошла к нему почти вплотную. Он взял ее за локоть, и они заговорили. Слов я разобрать не мог, но интонации слышал отчетливо. Она говорила быстро, нервно, словно оправдывалась. Один раз мне показалось, что он сказал: «Мейер не должен ничего заподозрить». И еще: «После того, как все кончится, мы уедем. Обещаю тебе».
Я побарабанил пальцами по столу.
— Ты уверен, что это был не просто флирт? Может, у них обычная интрижка, и Сычев просто ревнует?
Митяй покачал головой.
— Нет, Аркадий. Во-первых, при последних словах он вынул из внутреннего кармана что-то, завернутое в синюю бумагу. Помнишь, я тебе рассказывал про обрывок в ящике Грегора? Угадай, что это было. Лиза взяла сверток, быстро развернула, и в лунном свете блеснуло что-то металлическое. Я не мог разглядеть точно, но готов поклясться, что это был небольшой ключ. Не от фургона и не от балагана. Слишком маленький и изящный, вроде тех, что отпирают дорожные несессеры или шкатулки с драгоценностями. Или почтовые ящики на вокзале. Во-вторых, когда они расставались, она сказала уже громче: «Только чтобы без крови. Ты обещал, что никто не пострадает». Он усмехнулся и ответил: «Кровь — только на сцене, дорогая. В жизни достаточно и чернил».
Митяй замолчал и сделал еще глоток чая.
— В-третьих, — добавил он, доставая из кармана сложенный вчетверо листок, — сегодня утром я проверил содержимое мусорной кучи за балаганом. Среди обрывков старых афиш и сломанных вееров я нашел вот это.
Он протянул мне листок. На синей оберточной бумаге, измятой и запачканной, чернильным карандашом был начертан только адрес: «Сычеву до востребования, почтовая контора № 1». Почерк был явно женский, с характерными завитками на букве «ч».
— Лиза, судя по всему, собиралась отправить ему письмо или уже отправила, — резюмировал он. — Теперь у меня нет сомнений: шантаж — дело их рук. А учитывая петербургское прошлое твоего Сычева и ее собственные скелеты в шкафу, я бы сказал, что Мейеру грозит нечто большее, чем потеря пятисот рублей.
В этот момент на входе звякнул колокольчик, и в подвал, щурясь после дневного света, вошел Никита — в новом галстуке цвета индиго и с бутоньеркой из искусственной фиалки в петлице. Я приложил палец к губам, Митяй понимающе опустил глаза.
Никита огляделся, заметил нас и двинулся через весь зал, сияя улыбкой.
— О, я смотрю, ты приоделся… — тут же заметил он. — Недурно, недурно! Хотя и слишком уж строго, на мой вкус. Представишь меня своему другу?