Соседние дома ожили разом. Хлопнула дверь в доме напротив, заскрипели ворота, зацокали по булыжникам деревянные башмаки. На улицу, кутаясь в платки и наспех накинутые тулупы, высыпали любопытные: тощий портной с женой, вечно встревоженной, словно гусыня; дородная мещанка, державшая свечную лавчонку, с неизменной папильоткой в волосах, два пекаря из калачного ряда, уже с ног до головы в муке, таращились из-за плетня.
С другой стороны, тяжело топая сапогами и на ходу застегивая мундир, бежал усатый городовой. Его свисток вспорол воздух, и от этого звука толпа, только что готовая лезть под руки, почтительно отхлынула, образовав полукруг возле телеги. Но кто-то уже успел сдернуть с груза рогожку. И на каждом ящике алела сургучная печать с двуглавым орлом и белая бирка.
Рыжеусый, до этого разве что слюной не брызгавший от ярости, мягко, но настойчиво взял городового за локоть и отвел в сторону. Как раз туда, где за забором притаился я. Рыжеусый теперь не показывал ни малейшего страха. Напротив, движения его были полны достоинства и какой-то усталой досады.
— Господин городовой, — заговорил он негромким, но внушительным баритоном, чуть наклонив голову. — Позвольте представиться: Мазурин, приказчик купца Морозова. Вы уж извините великодушно за ночное беспокойство. Я сам виноват, надо было сразу вам дать знать, да хотел до утра в порядок все привести.
Городовой нахмурился, переведя взгляд с ящиков на спокойное лицо Мазурина.
— Вот извольте видеть, — продолжал приказчик, указывая на телегу. — Кузнецов-то в тюрьме, склад его опечатан приставом. Сегодня вечером шел я вдоль пристани, где обычно баржи разгружаются. Гляжу — стоят три ящика прямо у причала, словно их там забыли. Я сразу смекнул: расхищение. Кто-то, видать, хотел во время следствия товар со склада умыкнуть, да спугнули их. Я, значит, нанял телегу, подводу эту, и велел везти ящики к себе. Думал, утром, по свету, составлю опись и честь по чести сдам в полицейское управление, как полагается. А от дождя-то товар прикрыл, не бросать же казенное добро под открытым небом…
Он говорил так гладко и убедительно, что городовой уже начал раздумчиво поглаживать усы.
Со стороны Волги, где черной полосой угадывалась линия пристани, вдруг взметнулся багровый отсвет. Сначала робкий, словно далекая зарница, но уже через несколько мгновений он разросся в зловещее зарево, лижущее низкие облака. Где-то истошно закричала женщина, и тотчас разнесся гулкий, набатный звон — ударили в сполошный колокол.
Вся улица мгновенно пришла в смятение. Одна женщина ахнула и прижала руки к щекам. Пекари, забыв о муке и тесте, рванули к Волге. Портной, путаясь в полах длинного пальто, семенил за ними, крича жене, чтобы та несла багры. Зарево нарастало с пугающей быстротой, выбрасывая в черное небо снопы искр.
Городовой, мигом забыв о приказчике и ящиках, схватился за висевшую на боку саблю.
— Все мужики — к пристани! — закричал он, перекрывая шум. — Воду тащить, баграми растаскивать! Живо, вашу так! Ротозеи!
Мазурин, воспользовавшись паникой, отступил в тень и принялся открывать боковые ворота.
— Скорее, дурья твоя башка! — прошипел он ошалелому дворнику. — Загоняй подводу…
Тут дворник опомнился, цокнул языком, и телега, скрипя, вползла в распахнутые створки.
— Аркадий Ильич, — раздался рядом со мной хриплый шепот Егора Савельича, который так и держал, словно клещами, лампу в руке. — Ты видишь, что деется? Это ж неспроста горит. Это ж склад Кузнецова, зуб даю, он самый… там, у пристани.
«Разберись тут…» — вспомнил я слова Гришки. Вот она и разобралась.
Однако дело было сделано.
Про лавку Морозова и ночную кутерьму с опечатанным товаром завтра будет весь Заволжск судачить. Анна сказала, что Морозову все равно, что там в Заволжске сплетничают, ему нужно чтобы для приезжей комиссии он выглядел респектабельно.
Значит надо раздуть пожар пересудов посильнее.
Благо у ночного происшествия было достаточно вполне уважаемых свидетелей.
— Так что, барин, на пожар-то пойдем? — тихо проговорил появившийся из темноты Гришка, как только Егор Савельич скрылся в доме.
— Нет, Гришка, не пойдем, — покачал головой я. — Пользы там от нас никакой, а просто глазеть, только глаза портить.
Я перемахнул через забор, и мы с Гришкой зашагали к Малой Соборной.
Квартира встретила уютным теплом и запахом печеного теста. На столе стояла миска, накрытая льняным полотенцем. Под ней обнаружились печеные пирожки с капустой. Рядом стоял кувшин домашнего компота. Ну да, на ужин я не явился, вот Анна Захаровна и позаботилась, чтобы я голодным спать не лег.