А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.
Значит, начну с прихода и метрической книги.
Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.
Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.
Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.
Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.
Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.
Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.
И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.
Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.
Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.
Моя задача — сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.
Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.
После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?
Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?
Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?
Или вот эта самая затея с балаганом — это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?
И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.
Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном — непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.
Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.
Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.
Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.
За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь — апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка — должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.
Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.
Пробуждение пришло резко и незнакомо.
Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма — ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?
На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном — и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?
Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.
В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.
Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.
Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.