— … например как с теми орловскими рысаками, что Морозов за поддельные вексели купил, — произнес я как бы между делом, описывая, в каких случаях я мог бы быть полезен. — Как же можно так рисковать перед важным-то делом? Нельзя же так напрямую с акциями-то! Это ведь только кажется, что можно нарисовать какие попало акции и сбагрить их темным провинциалам! А если бы он не таким темным оказался?
— Какими рысаками? — ухватился за наживку Сычев.
— Да с теми самыми, что ваш Морозов за поддельные акции купил, — охотно объяснил я. — А тот мужик прямо в тот же день на биржу и заявился. Его там обсмеяли, что он на фантики повелся, а он тогда…
Глаза Сычева нехорошо блеснули. И вместо вежливого и снисходительного интереса в них зажегся интерес неподдельный и злой. Про рысаков он не знал. Как, скорее всего, Морозов не знал про его лодку.
— Господин Сычев, я понимаю, что это прозвучит самонадеянно, — сказал я, отмечая, что Сычев явно уже не обо мне размышляет. — Но я бы хотел, чтобы вы поскорее меня представили своим… компаньонам.
— Не спешите так, Аркадий Ильич, — Сычев поднял руку ладонью вперед. — Хотите постигать деловую науку? Вот вам первый урок — продолжайте казаться тем, кем все вас считают. Как вы думаете, если Сергею Аполлоновичу станет известно о том, что вы встречались с Морозовым в обход него, он сильно обрадуется?
— Думаю, не очень, — я покачал головой.
— Вы сейчас в очень выгодной позиции, — уверенно заговорил Сычев. — Почти все продолжают относиться к вам как к малолетнему, только единицы смогли разглядеть ваш изворотливый ум.
— И вы среди них, верно? — усмехнулся я.
— Несомненно, — энергично кивнул Сычев. — Поэтому я предлагаю вам вот какую схему, Аркадий Ильич. — Мы не станем допрежь времени никому говорить о нашем разговоре.
— Господин Сычев, я, признаться, рад, что имею дело именно с вами, — изобразив облегчение, сказал я. — Вы человек прямой. С вами хотя бы понятно, на каком ты свете. А господин Морозов мне еще в тот раз не понравился, прошлой зимой.
Сычев прищурился. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как пальцы, сжимавшие сигару, чуть напряглись.
— Морозов к вам ездил? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень, которой он сам, кажется, не заметил. — Когда именно, говорите?
— На святки, я дома на каникулах гостил, — я пожал плечами с видом человека, который не придает этому особого значения. — Когда отец еще был в добром здравии. Морозов мне тогда показался каким-то… слишком уж настойчивым. Он ведь батюшке не только про дорогу говорил. Он ему предлагал какую-то особую бумагу подписать — что-то про доверенность на право ведения дел. Батюшка его выставил вон, буквально за порог вытолкал. А уходя сказал странную фразу. Я ее запомнил, потому что она меня тогда морозом по коже продрала.
Я замолчал, глядя в окно, за которым серые волжские тучи цеплялись за купола собора.
— Какую фразу? — Сычев подался вперед. Его глаза буравили меня насквозь.
— Он сказал: «Вы еще пожалеете, господин Голенев, что не хотите по-хорошему. Время у вас есть, но не так много, как вы думаете».
Повисла тишина. Слышно было только, как в общем зале за стеной кто-то с фальшивым надрывом выводил куплеты из модной оперетки, и стучали ножи по тарелкам.
Сычев молчал. Я видел, как тяжело заходили желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник кресла. Он думал. Сопоставлял. Перед его внутренним взором проносились, должно быть, все те случаи, когда Морозов что-то недоговаривал, уходил от ответа, ссылался на обстоятельства.
— Господин Сычев, — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал участливо и чуть растерянно. — Я, может быть, зря это сказал? Вы побледнели. Я вовсе не хотел бросить тень на вашего компаньона. Просто странно… Батюшка через полтора месяца умер. Да так внезапно.
— Внезапно… — эхом отозвался Сычев. Он поднялся и подошел к окну, глядя на Волгу. Его спина, обтянутая дорогим сукном, казалась каменной. — Да. Морозов и мне тогда сказал: «Представь, какая оказия, помер Голенев. Бумаги-то мы и не успели подмахнуть. Вот ведь незадача». Он еще сокрушался, что все планы рушатся. И просил меня ускорить дело с опекой.
— С опекой? — я широко раскрыл глаза. — Надо мной?
— Ну да. Чтобы опекун ваш, присяжный поверенный этот, был нам с руки. Морозов хлопотал.
Я удивленно покачал головой, изображая юного простака, который впервые видит изнанку взрослых игр: