Сычев чиркнул спичкой, и на мгновение его лицо с острыми скулами и тонкими, щегольски подкрученными усиками озарилось дрожащим светом.
— Всё шло как по маслу, — продолжал он. — Но за неделю до дела Полозов тайно от ватаги купил роскошный выезд. Четверку вороных, по три тысячи за голову. Чтобы, значит, после куша сразу пересесть с телеги на рессорную коляску и укатить в Москву, бросив подельников разбираться с награбленным. И, что хуже всего, он по пьяной лавочке зарубил топором местного околоточного надзирателя, который слишком много расспрашивал. Скрыл это от своих.
Он замолчал, стряхивая пепел прямо на ковер.
Дарья Павловна подалась вперед. Глаза ее, черные и бездонные, смотрели на Сычева с холодным интересом.
— И что же стало с той ватагой?
— А то и стало, — Сычев усмехнулся, — что правую руку атамана, опытного медвежатника по кличке Шило, насторожило это дело. Сначала лошади. Откуда у «артельщика» такая роскошь? Потом пропавший полицейский чин. В городе поднялся шум. Шило напрямую спросить побоялся, Полозов был скор на расправу, зарезал бы не глядя. Но Шило был себе на уме. Он понимал, если атаман начал путать мокрые дела с чистыми, да еще и готовит себе пути отступления втайне от других, — пиши пропало.
Сычев поднял взгляд на Морозова и проговорил со вкусом, чеканя каждое слово:
— В ночь перед делом золотого обоза, когда Полозов спал без задних ног, Шило перерезал ему горло прямо в постели. Просто и без затей. Подельники его поддержали. Ватага разделилась, обоз не взяли, а через месяц их всех переловили на Казанском тракте. Полозовская кровь их выдала.
Папироса в мундштуке Дарьи Павловны хрустнула — она сломала ее пальцами.
— К чему вы клоните? — спросила она ледяным тоном.
— Я ни к чему не клоню, сударыня, — Сычев склонил голову набок, рассматривая напряженную спину Морозова. — Я просто вспомнил старый анекдот. Но, знаете, что самое смешное? Всё это дерьмо выплыло наружу именно из-за лошадей. Из-за проклятых лошадей, которые стояли в сарае и ржали на всю округу. Будь Полозов чуть умнее и чуть менее жаден, он бы не стал высовываться с тайными покупками. Сидел бы, как мышь под веником.
Морозов резко повернулся. Лицо его побагровело, глаза сузились. Он был страшен в своем гневе, но Сычев видел, что Всеволод Саввич испуган.
— Ты на что намекаешь, канцелярская твоя душа⁈ — рявкнул Морозов, ударив кулаком по столу так, что лампа покачнулась. — Думаешь, я не вижу твоих экивоков? Думаешь, я буду оправдываться перед тобой, как гимназистка перед директором⁈
— А я разве прошу оправданий? — ласково удивился Сычев. — Я просто подметил, что у тебя, Всеволод Саввич, во дворе, под свежим сеном, кажется, завелась превосходная тройка гнедых.
В гостиной повисла звенящая, готовая лопнуть тишина. Дарья Павловна встала и отошла к окну, отделившись от мужчин стеной молчания.
Морозов тяжело дышал. Он понял, что попался. Отрицать было глупо — Сычев явно видел лошадей сам или через своих ищеек. Морозов посмотрел на свои кулаки, лежащие на сукне стола, разжал их и нехотя, словно выплевывая кость, бросил:
— Допустим. Купил. Это мое личное дело. Для дела может пригодиться… для быстрого отхода, если что пойдет не так. Я не перед тобой отчитываюсь.
— Быстрого отхода? — Сычев поднял одну бровь. — То есть, в случае тревоги, ты планируешь унестись в коляске, оставив нас с Дарьей Павловной ловить извозчика?
— Хватит! — голос Дарьи Павловны хлестнул, как удар бича. — Вы оба. Сейчас не время грызться. Деньги почти у нас в кармане.
Сычев молчал. Он смотрел на багровую шею Морозова, на его жилистые руки, сжимающиеся в кулаки, и не мог заставить себя задать следующий вопрос. Самый важный.
Сычев понимал, что он, мошенник до мозга костей, человек, который может разорить дюжину семей росчерком пера и глазом не моргнуть, никогда не сможет уважать убийцу. Кровь — это грязь. Кровь оставляет следы.
Спросить прямо он не решился. Но взглянув в налитые кровью глаза Морозова, Сычев увидел там смерть. Прямой вопрос сейчас стоил бы ему пули или удара тяжелым пресс-папье в висок.