— О, с превеликим удовольствием! — чувственно и волнующе отозвалась Дарья.
— Что ж, идите, — с пониманием рассмеялся Сычев. — А я пока велю подать еще коньяку и кофе. И распоряжусь насчет экипажа к одиннадцати.
В гостиной раздались шаги — мягкие, шуршащие Дарьи и тяжелые, с прискрипом столичного гостя. Они направлялись к смежной двери.
Медлить было нельзя. Шаги приближались, до двери оставалось каких-нибудь пять шагов, не больше.
Никита двигался первым, на цыпочках, балансируя руками. Он обогнул ширму с цаплями так плавно, что не задел ни одной складки шелка. Мы с Анной следовали за ним.
За смежной дверью лязгнула ручка. Дверь приоткрылась на вершок, и в щель просунулась рука Дарьи с канделябром на две свечи, она хотела осветить будуар, прежде чем войти.
— Темнотища-то какая, — произнесла она капризно. — Любаша вечно забывает зажечь лампу.
Никита нырнул за туалетный столик, Мы с Анной замерли, прижавшись друг к другу за ширмой, сливаясь с тенью резного комода. Канделябр в руке Дарьи качнулся. Свет мазнул по портьере, по кровати, по краю ширмы.
— Сейчас-сейчас, — проворковала Дарья. — Подойдите сюда, ко мне, Ипполит Платонович…
Раздался шелест юбок, тихий смех и звук долгого поцелуя.
Я посмотрел на Никиту. Лицо его было белым, как мел, он прижался к полу и не шевелился. Надо было действовать сейчас!
Я выпустил руку Анны и подобрался к двери на черную лестницу. Взялся за ручку и начал поворачивать ее медленно, мучительно медленно, градус за градусом. Язычок замка отходил с тихим, сухим щелчком, который в тишине будуара показался мне громче пистолетного выстрела.
— Что это? — гость обернулся, прислушиваясь.
— Где? — с придыханием спросила Дарья.
— Что-то стукнуло. Мыши, должно быть? — настороженно проговорил гость.
— В «Волжском береге»? — Дарья усмехнулась. — Тут мыши дохнут от скуки. Вам послышалось.
Я замер, не дыша. Прошла секунда, другая. Дарья с Ипполитом снова вернулись к прерванному «осмотру архитектурной жемчужины Заволжска».
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Я подал знак Никите, и он медленно, словно его тело закостенело, двинулся к двери.
За ним в дверной проем проскользнула Анна.
Я чуть помедлил, пережидая, пока Ипполит и Дарья переместятся ближе к кровати. Я нырнул в дверной проем, и мгновенно, одним движением, притворил дверь, поймав ручку в последний миг, чтобы она не лязгнула о косяк.
Мы оказались на темной лестнице. В нос ударил холодный воздух и запах сырой извести. Здесь не было ни свечи, ни лампы, только слабый свет, сочившийся снизу, из прачечной.
— Сюда! — прошипел опомнившийся Никита, хватая меня за руку и увлекая вниз. Я нашел в темноте руку Анны. Спускаться бесшумно по черной лестнице, да еще и втроем, было невозможно. Но сейчас это было уже и неважно. Из будуара Дарьи мы выбрались незамеченными.
— Сюда, сюда! — Никита уже распахнул дверь в переулок.
И когда мы вышли, он спешно ее закрыл и подпер снаружи обломком доски.
— Бежим! — громким возбужденным шепотом произнес он.
— Зачем? — спросил я. — За нами никто не гонится.
Он нервно дернулся, огляделся и только потом шумно выдохнул.
— Да, ты прав, — сказал он и посмотрел на Анну. — Анна Ильинична, прошу прощения, что не признал сразу. Но как вы оказались…
— Мне надо идти, — Анна только сейчас отпустила мою руку и отступила на шаг. — Если меня хватятся… Аркаша, это все так ужасно!
— Анна, как мы можем встретиться? — быстро спросил я.
— Я… Я не знаю, — она быстро покачала головой. — Я не могу выходить, когда вздумается.
— Но сегодня же у тебя получилось, — сказал я.
— Иногда они оставляют только Тараса, а он любит приложиться к бутылке, — Анна тревожно огляделась и сделала еще один шаг в сторону улицы. — Но он в любой момент может проснуться и обнаружить, что меня нет.
— Оставь мне знак на окне, — сказал я. — Красную герань или что-то вроде.
— Белую, — после паузы сказала Анна. — Я поставлю белую герань. И тогда после заката…
— Я буду тебя ждать у черного хода, — вместо нее закончил я.
— Но как же ты сможешь… — с сомнением начала Анна.
— Это моя забота, ступай, — сказал я.
Анна быстро кивнула, натянула на голову капюшон и почти бегом направилась в сторону освещенной улицы. До подворья на Марьином спуске от «Волжского берега» было совсем близко.
— Признаться, я ожидал от этого разговора больше откровений, — пренебрежительно хмыкнул Никита, когда Анна скрылась.
— Каких, например? — спросил я, не спеша просвещать своего «приятеля» о том, что удалось услышать мне.
— Впрочем, они говорили о том, что в Заволжск приедет какое-то Его Высокопревосходительство, а это открывает определенные перспективы… — задумчиво продолжил свою мысль Никита. — И надо же, какая прыткая у тебя сестрица! Я так и знал, что она вовсе не послушная мышка при этом Морозове…
— Как хорошо ты знаешь этого Морозова? — спросил я.
— Видел издаля несколько раз, — дернул плечом Никита. — После этих волнений мне не помешает выпить. Составишь мне компанию?
— Увы, мне тоже пора, — развел руками я. Разговор в соседнем номере все еще звучал в моих ушах, и мне хотелось, пока воспоминания о нем свежи, подвести некотрое резюме. И прогулка в кабак с Никитой в эти планы никак не входила.
— Так и знал, что откажешься, — со вздохом проговорил он. — Однако, надеюсь, я доказал тебе, что я не марионетка? Пусть разговор был плевый, но нас и правда могли поймать!
— Более чем, — улыбнулся я. — Мне пора. Я сам тебя отыщу. Веселой ночки!
Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направился к дому.
В отличие от Никиты, я этот разговор счел очень даже важным.
Напрямую в нем прозвучала только одна фамилия — Морозов.
Но и намеков было достаточно, чтобы разрозненная пока что картина начала складываться в цельный рисунок.
Они упомянули покойного родителя и его упрямство.
В разговоре мелькнули слова «несчастный случай» и «Волга решила проблему».
Срок «двадцать восьмое апреля».
Слова о том, что он, наследник, «одинок», «в долгах и расстроенных чувствах», а опекун — «благоразумный человек» и «ваш человек».
И самое страшное: «бумаги чисты», «подписывает, не читая» и «земля будет свободна».
До этого разговора мне было неясно, почему эти «кукловоды» так активно кружат вокруг моего наследства. Я был почти уверен в том, что я просто был в их глазах просто легкой добычей, вроде того же Кузнецова.
Но эта беседа расставила все по местам.
Этот Ипполит Платонович — явно какой-то довольно важный чиновник. И речь в той гостиной шла не просто о деньгах, а о государственной концессии.
Таська слышала, как Сергей Аполлонович и Морозов говорили о железной дороге.
И в таком контексте все становилось ясным, как белый день.
И события выстроились в логичную цепочку.
В самом начале которой — заупрямившийся Голенев-старший и произошедший с ним несчастный случай.
А в самом конце, в качестве главного приза — субсидия на строительство железнодорожной ветки. На которую претендует Морозов. Руку на центре принятия решений держит этот вот Ипполит Платонович.
Мысли неслись вскачь, все несвязанные друг с другом раньше события соединялись, мотивы всех действующих лиц становились прозрачными.
Однако буйно радоваться всем этим открытиям я пока что не спешил.
Да, теперь мне стало понятно, какой куш собрались сорвать «кукловоды».
Вот только сейчас это все лишь слова подслушанного разговора. Которые к делу не подошьешь, и в суд с таким тоже не обращаются.
С одной стороны, это был огромный шаг, продвинувший меня разом сразу по нескольким направлениям. Но все еще недостаточно, чтобы сорвать эту сделку.