— Господи помилуй, — прошептала хозяйка уже почти искренне. Тимофей Ильич со значением крякнул.
Я обмакнул перо в чернильницу и, скрипя по бумаге, начал демонстративно выводить буквы.
— Я прямо сейчас, при вас, составляю официальную жалобу господину прокурору окружного суда. Пишу: «Его высокоблагородию господину прокурору Заволжского окружного суда от вдовы купеческой Глафиры Ильиничны Лалетиной… Жалоба. Имею честь донести до сведения Вашего высокоблагородия, что крестьянин Терентий Кузьмич Быков, состоящий дворником при означенном доме, на протяжении длительного времени вымогал у меня денежные суммы, угрожая в случае отказа донести полиции о якобы незаконно проживающей в доме девице…»
За окном послышался стук упавшего топора.
— Далее, — вещал я, — прилагаю к жалобе вещественное доказательство: собственноручную расписку дворника Быкова, в коей он признает факт знакомства с вышеуказанной девицей и обязуется за плату скрывать ее проживание. Свидетелем преступного сговора выступает господин Семенов, учитель словесности, лицо неподкупное и уважаемое в городе. Он слышал разговор и готов подтвердить всё под присягой. Вы подтверждаете, Тимофей Ильич?
— Подтверждаю! — рявкнул учитель, да так громко, что у меня даже перо дрогнуло. — Собственными ушами слышал, как он требовал серебром!
— Превосходно, — продолжил я, не понижая голоса. — Прилагаю также вексель на десять рублей, собственноручно взятый у госпожи Лалетиной в обмен на преступное молчание. Таким образом, улики налицо. Я ходатайствую о немедленном аресте Быкова Терентия, дабы пресечь его преступную деятельность и предотвратить возможное запугивание свидетелей…
В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Кузьмич — огромный, краснорожий, с прядью волос, прилипшей к потному лбу. Он тяжело дышал, в глазах ужас. Видно было, что он бежал со двора, даже не вытерев руки, на косяке остались влажные следы.
— Это что это такое вы тут затеваете⁈ — взревел Кузьмич, переводя дикий взгляд с Глафиры Никитичны на меня. — Это что ж это⁈ В суд меня собрались тащить⁈ Да я…
Я невозмутимо промокнул написанное и аккуратно сложил бумагу.
— Глафира Никитична, вы человек исключительной доброты, — сказал я холодным тоном. — На вашем месте я бы еще добавил, что опасаюсь физической расправы, прошу у суда защиты и охраны.
Тимофей Ильич откашлялся, как бы напоминая, что он здесь. Красное лицо дворника побелело. Губы задергались, взгляд из дикого стал затравленным, будто до него одним махом дошло, что «Сибирь» и «кандалы» — это реальность.
— Матушка! Глафира Никитична! — взревел он, бухаясь на колени прямо в дверях. — Не губите! Христом-Богом молю! Бес попутал! Вот он я, весь тут! Вексель ваш — вот он! Забирайте, порвите, хоть в печку! Расписку мою тоже порвите! Только не Сибирь, не каторга! У меня баба, детишки малые! Пожалейте!
Он выхватил из-за пазухи смятый вексель и, ползая на коленях, протягивал его хозяйке. Вид у него был до того жалкий, что даже строгий Тимофей Ильич отвернулся к окну, пряча улыбку.
Глафира Никитична взяла вексель, брезгливо, двумя пальцами, и посмотрела на меня.
— Аркадий Ильич, что скажете? Может, и впрямь простить его, аспида такого?
Я встал и придал лицу выражение суровой задумчивости. Прошелся туда-сюда, так что половицы скрипели на весь дом.
— Закон, Глафира Никитична, — произнёс я ледяным тоном, глядя не на нее, а на склоненную голову дворника, — беспощаден. Но вы в своем праве не давать хода жалобе. Это акт христианского милосердия, и никто вас за это не осудит. Однако, — я резко повернулся к Кузьмичу, — если вы желаете остаться на свободе и не кандалах, то извольте немедленно написать новую расписку, где вы отказываетесь от всех претензий и притязаний и клятвенно обещаете не только не препятствовать, но и способствовать прописке Анюты. Во-вторых, вы вернете все деньги, которые вы вымогали за последние месяцы. И впредь даже не посмотрите в сторону Анюты, а если хоть слово о ней услышу, та же жалоба отправится к прокурору в тот же час. Поняли ли вы меня?
— Понял, ваше благородие, все понял! — забормотал Кузьмич, кланяясь. — Все исполню! Деньги верну, до копеечки! Анюте — низкий поклон, пальцем не трону! И в участке скажу, что она хорошая, пусть прописывают!
— Вот и славно, — я сменил тон на почти отеческий. — А теперь встаньте. Нечего на полу валяться. Идите к себе, умойтесь. Завтра с утра явитесь к Глафире Никитичне с деньгами и при свидетелях напишете новую расписку. А эту, — я демонстративно поднял расписку двумя пальцами, — мы уничтожим как память о вашем бесчестье.
Кузьмич, пятясь и кланяясь, выбрался за дверь, чуть не сбив по пути ведро. Его шаги загрохотали по лестнице вниз.
В комнате повисла тишина, которую нарушил сдавленный смех Глафиры Никитичны. Она закрыла лицо передником и тряслась от хохота.
— Ой, батюшки… Ой, не могу… «Ссылка в Сибирь, каторга, плети на этапе…» Да вы, Аркадий Ильич, прирожденный прокурор! Я уж сама почти поверила, что его завтра в кандалы закуют.
Тимофей Ильич тоже улыбался, протирая пенсне.
— Отменно разыграно, молодой человек, — проговорил он. — Не всякий прокурор с двадцатилетним стажем так убедительно живописует карающую длань правосудия.
Я усмехнулся.
— Благодарю вас, господа, — сказал я. — Но главное, дело сделано. Теперь Анюта будет жить открыто, в законе, а Кузьмич запомнит этот урок на всю жизнь. И давайте надеяться, что больше нам не придётся прибегать к театральным эффектам.
В кабинете доктора Лебедева я оказался как раз в тот момент, когда он провожал последнего пациента — сгорбленную старушку в пуховом платке. Та пыталась настойчиво всучить ему узелок, но он вежливо отказывался.
— Ступайте уже, Агафья Семеновна, — усталым тоном говорил он.
— Да ты погоди, батюшка… — причитающим голосом говорила старушка. — Ты ж меня от смерти спас, ирод меня забери, совсем ведь руки отнялись. Возьми, не побрезгуй. Яички свеженькие, нонешние, куры как раз нестись начали.
— Агафья Семеновна, мать моя, я тебя русским языком просил, — Лебедев придержал старушку за плечо. — Брось ты это, не срами меня. Спрячь обратно в корзинку. Мне твое «спасибо» дороже всяких денег, а продукты тебе самой нужнее, вон, внуков поднимать.
Лебедев кивнул мне, потом приобнял старушку за плечи и чуть подтолкнул к выходу.
— Ноги держи в сухом тепле, — приговаривал он. — Никаких тебе по ледяной воде к Волге на мостки ходить! Мазь, что я тебе дал, с камфарой и скипидаром. Втирай на ночь, пока краснота не пойдет. Будет жечь, терпи. Терпение, мать, это половина лечения.
Лебедев вышел вместе с ней на крыльцо и помог спуститься со ступенек.
— Ну, ступай с Богом, Агафья Семеновна, — его монотонная речь стала чуть теплее. — Узелок-то прибери… Эх, горе ты мое луковое. Через недельку покажись, да смотри, чтобы на своих ногах пришла, а не ползком. Кланяйся домашним.
Лебедев поднялся на крыльцо и запер дверь на засов. И только после этого повернулся ко мне.
— Доброго вечера, Аркадий Ильич, — сказал он. — Надеюсь, вы ко мне с добрыми новостями, а то день сегодня выдался на редкость тяжелый.
— Не просто добрыми, Николай Степанович, — сказал я. — А превосходными. Но сначала ответьте мне на один вопрос. Тело, которое вы опознали, можно было бы назвать «чахлым» или «тщедушным»?
— Ни в коей мере, — покачал головой Лебедев. — Росту он был выше среднего, в плечах широк, в талии тоже изрядно.
— Давайте присядем, — сказал я. — Рассказ будет долгим.
Мы прошли в его кабинет, Лебедев усадил меня на стул для посетителей. Нетерпение, с которым ему хотелось узнать новости, выдавали разве что быстрые взгляды, которые он бросал в мою сторону, пока разливал по фарфоровым чашкам чай.