Я вернулся домой, срезав путь через дворы и переулки. Зашел во внутренний двор и обнаружил Федьку рядом с колонкой. Он сидел на бочке и мял в руках картуз с таким остервенением, будто хотел сукно до дыр протереть. Лицо у Федьки несчастное, нос распух, но явно не от драки, а от сырости.
Посмотрев на него, я передумал сходу нагружать его поручением.
— Рассказывай, Федька, что с тобой приключилось, — сказал я, присаживаясь рядом на ступеньку сарая.
Он не плачет, но в горле у него что-то булькает, как в самоваре, когда тот вот-вот закипит.
— Мамка наша в положении, — наконец выдал он, — седьмым…
— Ну, так это ж радость, — сказал я осторожно. Мысленно даже пожурил себя, что раньше не подумал разузнать о том, что за семья у Федьки.
— Радость, как же… — он шмыгнул носом. — Бабка-повитуха сказала, что живот у мамки больно круглый. И что быть двойне. А у меня и так младших уже пятеро!
— А отец что? — спросил я.
— А отец… — Федька помялся, потом развел руками. — Отец от этой вести слегка умом тронулся. Сказал, что раз двойня, то в доме места больше нет. И решил… избу расширять. Прямо сейчас. В апреле. Говорит, успеем до Пасхи.
— Звучит как логичное решение, — сказал я.
Федька посмотрел на меня с тоской, и я понял, что история только начинается. Он встал с бочки, подошел ближе, и заговорил почти шепотом, как о чем-то постыдном:
— Расширять-то он решил не пристроем, а… снизу. Подпол углублять и подызбицу новую делать. Нанял землекопов. А у нас дом на откосе стоит, барин! На волжском косогоре! Глина, вода близко. Третьего дня копали-копали, и… — он зажмурился, — снизу ключ пошёл.
— Какой ключ? — не сразу понял я.
— Водяной, барин, — насупился Федька. — Родник. Прямо в подполе. Холодный, чистый, как слеза. Теперь у нас в избе, значит, свой колодец имеется, только на выход не наружу, а в чулан.
Я фыркнул. Да уж, история из тех, о которых смешно рассказывать потом, через много лет. Но вот находиться в ней в моменте совсем даже не весело.
— Вам смешно, — сказал Федька с горькой обидой. — А нам каково? Мамка в слезах, отец орет, что он не дом строил, а Иордан устроил. Младшие радуются, кораблики из щепок пускают по воде из подпола. А я, как старший, должен это все разгребать и воду ведрами таскать. А она не убывает! Приходил околоточный надзиратель, сказал, что мы теперь не домовладельцы, а «судовладельцы», и что если вода размоет склон и мы сползем в Волгу всей избой. Это будет нарушение речного устава, и нас оштрафуют. А за что штраф-то, барин? Мы же не нарочно!
— Штраф? — я прищурился. — Тут еще вопрос, кто у нас кому платить должен…
Я задумался. Социальная помощь, конечно, не самая сильная сторона Российской Империи. Но получить ее все же было возможно.
— Что вы сказали, барин? — Федька заглянул мне в лицо, хлопая ресницами. — Кому платить?
— Ваш дом надо не ведрами спасать, а бумагой, — сказал я. — Пойдем-ка ко мне, Федька. Без стола нам с тобой никак не обойтись.
— Для чего это? — спросил Федька.
— Ты у нас в суд да в присутственные места всякие прошения бегаешь относить, — подмигнул я. — А на себя это ни разу не примерил. Зря что ли ты в конторе присяжного поверенного поручения выполняешь? Пойдем-пойдем, покажу тебе, что такое правильная канцелярская осада.
Мы тихонько прошли по коридору до моей каморки. Я усадил Федьку на табурет, поставил перед ним чернильницу и положил лист бумаги.
— Перо и чернила — вот твое оружие, — сказал я. — Писать же ты умеешь?
— По-печатному, — смутился Федька.
— Годится, — кивнул я. — Я буду диктовать, а ты записывай. Вот тут наверху пиши: «В Уездную Земскую Управу. Покорнейшее прошение мещанина города…» — как фамилия ваша?
— Тюрины мы.
— «…мещанина Тюрина, проживающего в собственном доме на Волжском косогоре». Указал? Теперь слушай суть. «Дом сей, составляющий единственное пристанище для многодетного семейства, претерпевает необыкновенное стихийное бедствие. При производстве безобидных работ по расширению жилого помещения в подпольном пространстве означенного дома отверзся из земли водный источник. Вода в обилии наполнила погреб и нижние венцы сруба, грозя размытием грунта, порчею строения и самой жизни обитателей, среди коих шестеро малолетних детей и женщина на сносях».
Федька поднял голову, и в глазах его читалось изумление. Оказывается, их мокрый погреб — это не позор, а «необыкновенное стихийное бедствие», почти кораблекрушение.
— Далее пиши, — продолжил я, переведя дух. — «Означенный источник не токмо угрожает разрушением моему дому, но, как явствует из свидетельства соседей и самого господина околоточного надзирателя, может повлечь оползень всего берегового откоса, на коем стоит не одна наша изба, но и иные строения, а также проезжая дорога. А посему честь имею покорнейше просить Управу, на основании статей 2-й и 4-й Положения о земских учреждениях, командировать инженера или сведущего в гидравлике техника для освидетельствования сего природного казуса. А также — постановить об отпуске мне из земских сумм безвозвратного пособия на производство дренажных работ, отводящих воду, и на укрепление склона, в размере…» Сколько отец-то ваш насчитал?
— Папенька говорит, тут одной глины да труб на полста рублей выйдет, — пискнул Федька. — А где ж нам такие деньги? Мы и так постное едим до сентября.
— Пиши «в размере семидесяти пяти рублей», — добавил я. — Просят всегда больше, срезают ровно на треть.
— И что, вот так просто? — Федька вывел последнюю букву и от радости подпрыгнул так, что табуретка жалобно скрипнула.
— Это только начало, Федька, — усмехнулся я и положил перед Федькой следующий лист. — Управа с деньгами вот так запросто не расстается. Пиши дальше. Вот тут в шапке: «В городскую Управу… Покорнейшее прошение». Теперь вот здесь продолжай. «Являясь домовладельцем на косогоре, я внезапно оказался владельцем естественного водотока, проходящего под моим жилищем. Согласно статье 434 Устава строительного, обязанность укреплять берега и предотвращать обвалы возлагается на владельцев прибрежных участков, однако в сем случае вода исторглась из недр без моего на то соизволения и без всяких строительных ошибок…»
По букве, конечно, Горный устав этому случаю не очень подходил, но в канцелярской осаде важно не столько доскональное следование букве, сколько уверенный тон и настойчивость. Федька старательно выводил корявые буквы. Документ получался на вид очень потешный, но это не делало его менее значимым. Имелся дух документа, а в российских присутственных местах дух значит не меньше буквы.
— И еще одно коротенькое прошение, — сказал я. — Во врачебную управу или даже земскому врачу. Смысл такой: в жилом помещении стоит холодная вода, сырость необычайная, кашель у детей, мать на сносях. Пусть санитарный надзиратель составит акт о том, что дом в таком виде для жилья опасен. Когда есть угроза заразных болезней, деньги выдают скорее.
Когда Федька закончил писать, пальцы его тряслись от напряжения. И поставив точку, он посмотрел на меня почти жалобно.
— Ну вот, — сказал я, складывая бумаги вместе. — Это твой арсенал. Завтра утром поедешь с отцом сначала в Земство, потом в Городскую, потом в больницу. Скажешь отцу, кланяться в пояс, говорить «благодетели». А ты сам стой молча и гляди голодным воробьем. Понял?
Он прижал бумаги к груди, потом поднял на меня глаза.
— Барин, — спросил он вдруг, — а если не дадут?
Я усмехнулся и положил руку на его плечо.
— Тогда, брат, вернемся сюда и напишем еще четыре бумаги. Губернатору в Симбирск, на строительное отделение, в газету «Волжский вестник» — статью о феномене. И тогда они сами прибегут. Главное в нашем деле — не исчерпать чернил. Понял?
Федька кивнул и вскочил, будто ему уже нетерпелось начать осаждать присутственные места, засыпая их прошениями и жалобами. Но потом вдруг встрепенулся.