В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.
Ямщик поднял на меня глаза — маленькие, заплывшие, с красными прожилками — и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.
— С распутицы? — спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.
Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.
Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, — он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.
Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.
— Слушай, любезный, — сказал я, поставив штоф прямо перед ним, — я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?
Ямщик впервые посмотрел на меня прямо. Штоф с водкой определенно привлек его внимание больше, чем моя болтовня. Он хмыкнул, почесал небритую щеку и проговорил глухо:
— Не-а, барин. Я не по вольному найму. Я в обратную, порожнем. И то не сейчас, а как барин соизволит.
— Какой барин? Уж не тот ли господин, что в бобровой шубе? Я видел его давеча, как он из кареты выходил. Важный, должно быть, столичный чиновник?
Я постарался вложить в голос всю невинную глупость, какую только можно ожидать от провинциального недоросля. Ямщик усмехнулся в усы.
— Какой там чиновник, — прогудел он, наполняя свою рюмку. — Барин наш, помещик. Горяинов Лев Игнатьевич. Из-под Сызрани мы его везем, из самого Горяинова-на-Усе. Он заволжскому городскому голове свояк, то ли шурин, то ли деверь, лукавый их разберет.
Я прикинулся совершенно равнодушным, взял с тарелки гриб и отправил в рот.
— Горяинов? Не слыхал. Что ж он, по казенной надобности или по родственной?
— По какой там казенной, — ямщик махнул рукой и опрокинул рюмку. — Чудак он, прости господи. Богатейший, а ездит без лакея, один, с баулом. У него, сказывают, в усадьбе — то ли обсерватория, то ли башня для наблюдения звезд. И скупает он по всей губернии какие-то механические редкости. В Сызрани ему музыкальный ящик привезли из самой Вены, так он его на три части разобрал и собрал заново, да только играть тот ящик перестал. Вот какого поля ягода. Не иначе, и сюда за какой-нибудь чертовщиной приехал. Или, может, с головой советоваться, тот тоже себе на уме.
Он налил себе вторую. Глаза его, щурясь, смотрели сквозь меня в какие-то свои дали, и я понял: теперь он говорит свободно, уже забыв осторожность. Водка вымыла из него и усталость, и недавний страх перед франтом в светлом пальто.
— А у вас никаких новостей? — спросил я, чтобы не молчать. — Пожаров, разбоев? А то дороги неспокойные, слышно.
— Не без того. Да только наш барин сам кого хочешь напугает. Говорю же, с придурью. Выехали мы затемно, а он всю дорогу молчит, потом вдруг спрашивает: «А правда ли, братец, что в Заволжске есть дом с привидениями?» — вот и скажи, с чего бы это? Я ему про дом купца Шапошникова рассказал, где двенадцать лет никто не живет, так он аж оживился. Чудно.
Он замолчал, утирая рот рукавом, и я понял, что больше ничего полезного сегодня он уже не скажет. Я поблагодарил, оставил на столе мелочь за чай и вышел во двор.
Итак, Лев Игнатьевич Горяинов. Богатый помещик, эксцентрик, коллекционер механических редкостей и охотник до домов с привидениями. Приехал в город, где его встречал не шурин-голова, а мошенник Сычев с серым конвертом за пазухой.
Новая цель «кукловодов»?
Или наоборот сообщник?
«Кукловодам» нужны деньги, чтобы Морозов мог принять Его Высокопревосходительство с размахом и шиком. Наверняка они опять что-то затевают.
Значит, надо узнать, что именно.
Я задумался. Сычев и Дарья в прошлый раз весьма недвусмысленно предлагали мне «подружиться». Я тогда не дал ответа, но ведь вполне могу сделать вид, что передумал.
Игра, конечно, опасная, но это самый верный способ узнать, что именно они затевают. Напрямую они мне ничего не скажут, конечно, но по оговоркам и намекам можно многое понять.
Вот только…
Я оглядел свой пошарпанный сюртук. Сегодня у меня первая примерка у Миллера, но до готовности нового костюма еще далеко. Да и не носить же все время один парадный костюм…
Теперь у меня появилось еще больше поводов обновить свой гардероб, воспользовавшись «шпаргалкой» от моего портного. Деньги у меня были. Не баснословное богатство, однако на приведение себя в приличный вид достаточно.
День клонился к полудню, и я направился прямиком в Старый Гостиный двор, туда, где под вывеской с золотым гребешком держал лавку купец Герасимов.
Лавка встретила меня запахом свежего полотна, крахмала и легким ароматом лавандового саше. Сам Герасимов — дородный, степенный мужчина с окладистой русой бородой и в жилете, туго обтягивающем солидное брюшко, — стоял за прилавком и неторопливо перелистывал конторскую книгу. Завидев меня, он оторвался от своего занятия и окинул взглядом без подобострастия, но и без пренебрежения. Видно, привык, что в его лавку захаживает всякий люд, и по одежке он встречал, но по деньгам провожал.
— Чего изволите-с? — спросил он, оглаживая бороду.
Я объяснил, что мне требуется: исподнее голландского полотна, три рубашки, как советовал Миллер, воротнички стоячие, манжеты простые.
Герасимов одобрительно кивнул, словно услышал разумную речь, а не мальчишеский лепет. Он повернулся к полкам, вытянул оттуда несколько картонных коробок, перевязанных бечевкой, и принялся раскладывать товар.
— Вот-с, поглядите. Рубашка дневная, полотно аглицкое, двойной крутки. Швы — загляденье, строчили не в Нижнем, а в самой Москве, на фабрике Миндовского. Манжеты и ворот отстегиваются. Очень практично-с. Цена рубль восемь гривен за штуку.
— Вот, извольте взглянуть, — он извлек из-под прилавка кальсоны и сорочку тончайшего полотна, почти батиста. — Голландское, да-с. Скользит, как шелк, а прочность имеет необыкновенную. В нем, сударь, и в баню не стыдно, и барышню конфузить не придется, ежели, не дай бог, какой конфуз выйдет.
Он сам засмеялся своей шутке, и я невольно улыбнулся в ответ. Взял три пары, не торгуясь, цена была сходной.
Уже расплатившись и собираясь уходить, я задержался у прилавка с аксессуарами. Вспомнил совет портного про фетровый котелок. Герасимов тут же подал мне темно-серый, почти графитовый, мягкого фетра, без глянца. Я примерил его перед небольшим зеркалом — и остался доволен: шляпа сидела ладно, не глубоко, не мелко, придавая лицу выражение серьезное и даже чуть мечтательное. Котелок отправился в общую стопку покупок.
Оставалось самое приятное — аксессуары. Путь мой лежал в ювелирную лавку Шапиро на Соборной. Это было заведение иного рода: маленькое, тускло освещенное, с решетками на окнах и тяжелой дубовой дверью. Внутри пахло металлом, старой кожей футляров и, едва уловимо, одеколоном. За прилавком, напоминавшим стеклянный саркофаг, сидел сам Шапиро — сухонький еврей в бархатной ермолке, с седой клинышком бородкой и лупой, вставленной в глаз. Под стеклом тускло мерцало серебро: ложки, портсигары, подстаканники, цепочки и, конечно, запонки.