— Добрый день, молодой человек, — произнес он тихим, вкрадчивым голосом, откладывая лупу. — Чем могу служить? Ищете подарок для матушки или, быть может, что-то для себя?
— Для себя, — ответил я. — Запонки и булавку для галстука. Серебро, можно с агатом. Скромные.
Шапиро понимающе улыбнулся, и в глазах его мелькнуло одобрение. Он нырнул под прилавок и извлек бархатный лоточек с запонками. Выбор был невелик, но изящен. Мне приглянулись овальные, черного агата в простой серебряной оправе. И булавка с такой же агатовой головкой.
— Прекрасный выбор, — кивнул Шапиро. — Агат, знаете ли, камень уравновешенности. Очень подходит для делового человека. С вас два рубля шесть гривен за все.
Я расплатился и вышел, чувствуя в кармане маленький сверток с коробочкой. Теперь оставалось самое интересное — разыскать сменный сюртук, как советовал мне когда-то Трофим Егорыч в самый первый визит.
Лавка готового платья Шмулевича находилась в слободе, где улицы становились кривее, а дома теснее. Вывеска на ней была старая, но все еще приметная: на ней был изображен франт в клетчатом сюртуке невероятного покроя и цилиндре, а внизу надпись золотом: «М. Шмулевич. Готовое платье от Парижских и Венских образцов». Париж, впрочем, в этом квартале выдавали разве что куры, бродившие прямо по мостовой.
Едва я переступил порог, как на меня обрушился целый ворох запахов: нафталин, прелая шерсть, старая кожа и что-то кисловатое, напоминавшее квашеную капусту. Лавка была забита одеждой до самого потолка. На вешалках теснились сюртуки, сюртучки, визитки, фраки, пальто и даже какие-то невообразимые крылатки с пелеринами. На полу громоздились коробки с обувью, а в углу, на манекене без головы, висел бархатный халат с золотыми кистями, словно ожидавший какого-то восточного хана.
Навстречу мне из этого лабиринта вынырнул сам Шмулевич — невысокий, юркий, с пейсами, выбивавшимися из-под засаленной ермолки, и с сантиметром, болтавшимся на шее. Глаза его бегали туда-сюда, оценивая покупателя за долю секунды.
— О! Молодой господин! — воскликнул он с сильным еврейским акцентом, всплескивая руками. — Какая честь для моего скромного заведения! Вы пришли, чтобы одеться, как настоящий джентльмен, и не переплачивать этим грабителям с Гостиного Двора! Мойше Шмулевич даст вам то, что вам нужно, даже если вы сами еще не знаете, что вам это нужно!
Я едва успел вставить слово, как он уже тащил меня вглубь лавки.
— Мне нужен сюртук на каждый день, — сказал я твердо. — Хорошего сукна, без претензий, добротной работы. Что-нибудь из того, что у вас есть готового.
— Сюртук? На каждый день? — Шмулевич задумался ровно на секунду, а потом хитро улыбнулся. — У меня есть как раз то, что вам нужно. Сюртук с историей!
Он метнулся к одной из вешалок и извлек на свет божий сюртук темно-зеленого, почти болотного цвета, из плотного твида. Сюртук был явно ношеным, но в отличном состоянии: ни потертостей, ни лоснящихся локтей, только на правом обшлаге виднелась крошечная, почти незаметная штопка.
— С плеча одного помещика из Симбирской губернии! — торжественно объявил Шмулевич, встряхивая сюртук, как тореадор плащом. — Человек был солидный, но карточный долг, сами понимаете… Продал мне почти даром, а я — вам почти даром. Английский твид, сударь мой, в России такой не делают! Смотрите на подкладку!
Он вывернул полу сюртука, и я увидел на атласной подкладке едва различимый штемпель: «J. J. Crombie, Aberdeen». Миллер как-то упоминал, что шотландский твид — вещь добротная и носится десятилетиями.
— Примерьте, примерьте! — засуетился Шмулевич, помогая надеть сюртук.
Я сунул руки в рукава, одернул полы и подошел к мутноватому зеркалу в углу. И обомлел. Сюртук сидел так, будто шили на меня. Грудь не топорщилась, талия схватывалась именно там, где нужно. Длина рукавов была безупречна.
— Изумительно! — закатил глаза Шмулевич, не дожидаясь моей реакции. — Вы в нем вылитый лорд Байрон, только живой и с деньгами! Сколько? Четыре рубля, и я разорен!
Я уже открыл рот, чтобы согласиться, но тут из нагрудного кармана сюртука выпорхнула какая-то бумажка и, планируя, опустилась на пол. Шмулевич проворно нагнулся, но я успел поднять ее первым. Это оказался сложенный вчетверо листок, пожелтевший от времени.
Глава 16
Я развернул его и увидел написанные бисерным, явно дамским почерком строки:
«Милый мой Петенька, душа моя разрывается без тебя. Когда же ты наконец приедешь и увезешь меня из этого гадкого Заволжска? Твой дядюшка опять грозился лишить наследства, но мне все равно, я согласна бежать с тобой хоть в Тамбов! Помнишь нашу скамеечку в саду? Я сижу там каждый вечер и все жду… Твоя навеки, N.»
Я невольно фыркнул. Шмулевич, заглядывавший мне через плечо, тоже прочитал записку и всплеснул руками.
— Ой, вэй! — воскликнул он с притворным ужасом. — Сюртук оказался с любовным секретом! Ну, ничего, молодой человек, вам же лучше: сюртук уже проверен на романтические подвиги. Может, и вам удачу принесет!
Я засмеялся в голос, представив того самого промотавшегося помещика Петеньку, который, получив наследство или не получив его вовсе, спускал последние деньги за карточным столом, пока его дама сердца ждала на скамеечке.
— За три рубля, — сказал я, отсмеявшись, — вместе с историей.
Шмулевич сделал вид, что умирает от такого торга. Он схватился за сердце, закатил глаза, пробормотал что-то про «разбойников с большой дороги» и «голодных детей», но в итоге махнул рукой:
— Три с полтиной, и ни копейкой меньше! За историю — отдельная плата. Представьте, расскажете ее когда-нибудь своим детям, они будут в восторге!
Ударили по рукам. Я переоделся в свой старый сюртучишко, а зеленый твид Шмулевич ловко завернул в плотную коричневую бумагу, перевязав бечевкой. Записку я тоже спрятал в карман.
Уже уходя, я заметил на вешалке еще и простой, но вполне приличный шейный платок из черной шерсти — как раз такой, о каком говорил Миллер. Шмулевич, заметив мой взгляд, тут же оживился:
— Шесть гривен, и он ваш!
Я кивнул, и платок отправился в тот же сверток. На сегодня покупки были окончены.
Нагруженный новыми вещами я вернулся в свою новую квартиру. Рубашки аккуратно развесил по плечикам, чтобы расправились. Разложил по полочкам исподнее. Рабочая моя папка, с которой я за это время почти сжился, перекочевала в стол.
Солнце заливало флигелек сквозь чистые, только вчера вымытые окна, и в его лучах весело плясали пылинки. Печь дышала теплом — Анна Захаровна сдержала слово и протопила с самого утра. Я стоял посреди своей новой квартиры и чувствовал себя почти помещиком.
Я присел на подоконник, глядя в сад. Голые ещё ветви яблонь тянулись к небу, но на них уже набухали почки. Тишина стояла такая, что было слышно, как дворник постукивает топором. Но этот звук был мирным, хозяйственным, а не угрожающим, как в прошлый раз у Лалетиной. И никакой сырости, мрачных пятен черной плесени под потолком и промозглых сквозняков. Я вдруг осознал со всей ясностью: это мой дом. Мой первый настоящий дом.
В дверь деликатно постучали.
— Аркадий Ильич, голубчик, обедать пожалуйте. У нас нынче по-постному, но сытно.
Голос Анны Захаровны звучал мягко и приветливо. Я вышел во двор. Она стояла на крыльце главного дома, в том же темном платке, но вдовьей строгости на ее лице уже почти не было. Скорее, как радушная бабушка.
Столовая в доме протоиерея была под стать всему дому: небольшая, с низким потолком и лампадой в углу перед образами. Пахло деревом, свечным воском и чем-то удивительно домашним — грибным наваром, печеной картошкой, хлебом. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый чистой, хоть и не новой, скатертью. На столе дымилась глиняная миска, прикрытая льняным полотенцем.
— Садитесь, батюшка, садитесь. У меня чинов нет, — Анна Захаровна указала на стул. — Обед простой, постный, но Анфиса у меня мастерица.
Она сняла полотенце с миски, и по столовой поплыл густой грибной дух. Грибные щи — наваристые, темные от сушёных белых грибов, с морковью и кореньями, приправленные рубленой зеленью. Рядом, на деревянном блюде, исходила паром рассыпчатая гречневая каша, политая конопляным маслом, — золотистая, с поджаристой корочкой. В глиняной плошке — моченая брусника, а на отдельной тарелке — ломти ржаного хлеба, темного, чуть кисловатого, и пирожки с капустой, пшеничные, но на постном тесте. В довершение — кувшин клюквенного киселя, густого, почти стоячего.