— У нас не так много времени на реверансы, — сказал я, прикрывая дверь. — Прежде всего, я не верю тому, что о тебе болтают. Но мне нужно знать правду. Что происходит, Анна? Ты приехала в город с Морозовым, следила за Сычевым и Дарьей, но при этом они держат тебя пленницей, а Сергей Аполлонович с супругой намекают, что ты виновна в смерти отца. Скажи, как всё было? Только правду.
— Правду… Правда, Аркаша, страшнее их грязных сплетен, — Анна присела на край своей кровати. Ее темница была все же уютнее моей клетушки в доме Сергея Аполлоновича. — Ты вырос. Ты имеешь право знать. Садись. В ногах правды нет, а у меня они уже и не держат толком.
Я присел на мягкий пуфик у зеркала. Свет одинокой свечи бросал теплые блики на деревянные панели стен, на вышитые цветами шторы и узорчатое покрывало на кровати.
— Когда папа умер, это не был просто тиф, как написал лекарь, — сказала сестра. — И уж точно не Волга, как сказал Сычев в гостинице. В ту ночь у него был гость. Я сидела у себя, вышивала бисером, но услышала крик. Не громкий, а сдавленный, будто человеку зажали рот. Я спустилась, но Сергей Аполлонович уже стоял в дверях кабинета и сказал, что папе дурно, чтобы я не смела входить. А наутро отца не стало. И бумаги с его стола исчезли. Те самые планы железной дороги, право отчуждения земель под ветку… папа был против, считал проект разорительным для уезда и дутым.
Я слушал сбивчивую речь сестры, не перебивая.
— В то утро я не плакала, Аркаша, — продолжала Анна. — Я смотрела на руки Сергея Аполлоновича. Они дрожали, а на манжете была бурая капля. Он сказал, что я теперь должна молчать и молиться, иначе «с мальчиком может случиться несчастье». Это он про тебя. И я решила бежать.
Анна говорила быстрым шепотом, взгляд ее был направлен в пустоту, словно она заново переживала то, о чем мне рассказывала.
— Я забрала из шкатулки мамины серьги, больше у меня ничего не было, — пальцы Анна вцепились в бахрому на скатерти. — Ночью, в конце апреля, когда Волга вскрылась, я ушла через сад, спустилась к дебаркадеру. Была гроза, молнии били в колокольню. Я заплатила рыбакам, чтобы доставили меня на левый берег. Оттуда, в мужском платье, на телеге до Казани. Спала на постоялых дворах, забившись в угол, как мышь, чтобы никто не тронул. В Казани думала найти частного поверенного, но кому нужна девица с серьгами против миллионщика? Меня высмеяли.
Тогда я решила пробираться в Москву, искать правду там. Но в пароходстве, на пристани, меня узнал приказчик Морозова. Узнал, несмотря на мой затрапезный вид. Доложил хозяину. Морозов нагнал меня уже в Нижнем. Он предложил сделку: «Барышня, у вас нет ни денег, ни имени. Будьте моей спутницей, создайте мне респектабельность в обществе, и я обеспечу вам и вашему брату достойную жизнь». Он врал, конечно. Но я согласилась на эту роль. Подумала, что если буду рядом, то смогу найти улики и доказать, что это они с Сергеем Аполлоновичем убили отца.
— Ты стала его любовницей? — спросил я.
— Ты глупый мальчик, Аркадий, — горько усмехнулась Анна. — Я стала его пленницей и его афишей. Ему нужно было казаться солидным семьянином в Заволжске, чтобы никто не сомневался в его прожектах.
— Что-то тут не вяжется, — покачал головой я. — Он хотел казаться респектабельным, но привез тебя как спутницу, что породило массу сплетен.
— Да плевать ему, что тут в Заволжске болтают! — воскликнула Анна. — Я же Голенева, понимаешь? Когда приедет комиссия, он будет размахивать мной, как флагом. Вот, мол, смотрите, дорогая комиссия, я собрал фулл-хаус из наследников, они все заодно. И только и мечтают, чтобы я построил железную дорогу! Чтобы у него была не только твоя подпись, но еще и я.
— Он это при тебе говорил? — спросил я.
— Ничего мне никто не говорил, — Анна сжала губы. — Меня теперь все время держат взаперти, чтобы я не сбежала допрежь времени. Аркадий, я… Я согласилась на все это, потому что думала, что смогу найти улики, что это они убили отца. А вместо этого… Я кажется переиграла саму себя. Мне кажется, что я только все еще больше испортила и запутала.
— Анна, только один вопрос, — сказал я. — Этот Морозов — на самом деле Морозов? Владелец заводов-газет-пароходов из влиятельной семьи магнатов?
Глава 18
— Что? — нахмурилась Анна. — Что ты имеешь в виду?
— Морозов, — повторил я. — Это его настоящая фамилия? Или это какой-то хитрый мошенник ее присвоил?
— Я… — лицо Анны стало озадаченным, она даже рот приоткрыла. — Я не знаю. Я даже не думала, что…
— Хорошо, сколько их всего? — спросил я. — Сколько человек сейчас обитает в этом доме? Морозов — это тот толстяк, с которым я тебя видел? Сычев. Дарья. А человек с рыжими усами — он кто?
— Но… Но я не знаю никакого человека с рыжими усами, — проговорила Анна. — В этом доме только я, Всеволод Саввич и Дарья Павловна. Дворник в дворницкой. Слуги приходят из дома Сергея Аполлоновича…
Она замолчала, опустив взгляд. Ее тонкие пальцы перебирали бахрому на скатерти. Тишину нарушало только тиканье часов.
— Я все думаю о том, что ты сказал, — проговорила она наконец. — Про Морозова. И может ли быть такое, что он… ненастоящий. Давно, еще до смерти отца, я невольно подслушала их разговор с Сергеем Аполлоновичем…
— Морозов говорил с Сергеем Аполлоновичем или отец? — спросил я.
— Морозов, — отозвалась Анна. — Мне не спалось, я пошла к буфету, чтобы налить себе молока. А они сидели в гостиной. Это было сразу после того, как отец ответил, что он не отдаст наше поместье под строительство железной дороги. Я услышала, как Всеволод Саввич сказал что-то вроде: «Капиталы не строятся чистыми руками». Я притаилась, как мышка, чтобы меня не заметили. Сергей Аполлонович тогда сокрушался, что он очень многим рискует. А Морозов говорил, что если он трусит, тогда не о чем вести разговор. И что он навсегда останется тем, кто он есть — тенью своего компаньона. И еще в разговоре звучала фраза о том, что Голенев слишком упертый в своих понятиях чести. Я тогда подумала… Нет! Вот как раз тогда я ничего не такого не подумала. Мне это показалось обычным скучным разговором. А сейчас…
Она покачала головой.
— Сейчас я понимаю, что до сих пор не знаю вообще ничего, — упавшим голосом добавила она. — Меня держат взаперти, при мне ничего не обсуждают. И я даже на твой простой вопрос не могу ответить…
— Анна, тебе не за что себя корить, — мягко сказал я. — Если хочешь, мы можем сбежать отсюда вместе прямо сейчас. Я арендовал флигель на Малой Соборной, мы можем укрыть тебя там, пока все не закончится.
— Нет! — Анна гордо выпрямилась. — Тогда получится, что это все было зря! И… И куда мне идти потом? Здесь в Заволжске я теперь все равно, что прокаженная. Нет, Аркаша, я так не могу. Я должна что-то сделать!
Я встал, задумчиво прошелся по комнате. Увидел стоящий на столе горшок с белой геранью. Вспомнил, что сказал Гришке и переставил цветок на подоконник.
Может ли Анна в ее нынешнем положении пленницы что-то сделать или разузнать?
Я не хотел бы подвергать ее еще большей опасности, чем та, в которой она сейчас находится.
Но как только я отсюда выйду, то не смогу почти никак повлиять на то, когда мы сможем увидеться в следующий раз.
Хотя…
— Анна, ты сможешь сказаться больной? — спросил я, пристально посмотрев на нее.
— Больной? — нахмурилась она.
— Начни отказываться от еды, жалуйся на слабость, не вставай с постели, — сказал я и подходя к ней. — Скажи, что когда такое было в прошлый раз, доктор Лебедев тебя вылечил и строго наказал в следующий раз при первых же симптомах немедленно вызывать его. Сможешь?
— Ой, Аркаша, будто ты не знаешь! — глаза Анны блеснули. — Сказываться больной я всегда умела лучше тебя! Когда нужно было прогулять уроки французского с мадам Мироновой, никто даже заподозрить не мог, что я играю! Но… зачем?
— Тогда у нас с тобой всегда будет возможность связаться, — сказал я.