— Пока нет, — я покачал головой. — Если в ночи до дома возвращаться не хочешь, можешь у меня остаться до утра. Одеяло тебе постелим возле печки.
— Не, пойду! — мотнул головой он. — Мамка и так уже волнуется, ежели до утра не явлюсь, вообще караул будет.
Когда Гришка, слопав три пирожка и еще два рассовав по карманам, ушел. Я сел за стол и разложил перед собой бумаги.
Перед завтрашней встречей мне нужно было тщательно обдумать и проанализировать все, что я узнал. Теперь я знаю достаточно, чтобы завтра проверить Сычева. И если моя догадка верна…
От автора:
Попал на шлюп «Камчатка» перед кругосветным плаванием в 1817-ом. Я — подлекарь. Впереди долгий путь, а старший лекарь уже пишет рапорт о моём списании.
Читать здесь: https://author.today/reader/631258
Глава 19
Анна…
Вопрос был не в доверии или недоверии к этой девушке. Даже если она ничего не выдумала, человеческая память, не подкрепленная документально, вещь крайне несовершенная. Под влиянием стресса или потрясений мы легко можем или что-то забыть, или вспомнить то, чего на самом деле не было.
Но ее история определенно внесла в мои дела множество новых граней. И истинность некоторых из них я вполне мог и проверить.
И прежде всего — официальный документ о смерти моего отца.
Причем сделать это нужно так, чтобы Сергей Аполлонович не заподозрил, что я вдруг заинтересовался этим вопросом.
Сычев и Дарья в гостинице сказали чиновнику, что все за них сделала Волга.
Анна сказала, что официальная причина — тиф, но у нее есть причины сомневаться в этом.
Ответ на этот вопрос могут дать только бумаги. А заодно и подскажут направление дальнейших изысканий.
Первый и самый простой из шагов — это получить выпись из метрической книги в приходе. Получить этот документ никакого труда не составит. Полных сведений я не получу, конечно. Например, фамилию врача туда не вписывают. Но это будет уже хоть что-то.
Зато фамилия врача на заключении точно есть в полицейском управлении. Какой бы ни была причина смерти — от тифа на дому или от утопления в Волге, полицейский протокол всегда составляется. И он должен сохраниться в архиве. Вот только мне его никто просто так не покажет. Во-первых, я несовершеннолетний. А во-вторых… Да никому вот так просто протокол из архива не покажут. Но если по этому делу не велось никакого следствия, значит оно давно в архиве. И вряд ли относится к числу важных. Значит есть шанс, что мне в этом может помочь Митяй. Осталось убедить его пойти на небольшое должностное нарушение…
И есть еще другой путь.
Терентий Лукич. Он явно не в самых радужных отношениях с Сергеем Аполлоновичем, и вряд ли немедленно побежит ему докладывать, что я интересуюсь этим вопросом. Но в дворянском собрании эта информация точно есть.
А если нет, то они имеют полное право запросить ее официальным путем. Но этот вариант лучше приберечь на тот случай, если не получится договориться с Митяем. Терентий Лукич ко мне может и благоволит, но обращение в дворянское собрание с такой просьбой вряд ли надолго останется тайной для Сергея Аполлоновича.
А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.
Значит, начну с прихода и метрической книги.
Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.
Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.
Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.
Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.
Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.
Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.
И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.
Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.
Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.
Моя задача — сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.
Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.
После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?
Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?
Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?
Или вот эта самая затея с балаганом — это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?
И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.
Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном — непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.
Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.
Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.
Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.
За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь — апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка — должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.
Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.
Пробуждение пришло резко и незнакомо.
Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма — ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?
На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном — и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?
Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.
В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.
Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.
Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.
Она поднялась наверх в свою спаленку и вернулась с папкой, перевязанной выцветшей шёлковой лентой. В папке, которую она бережно, почти благоговейно положила передо мной, хранилась вся документальная история семьи протоиерея. Я попросил позволения и начал разбирать пожелтевшие, пахнущие сухим деревом и лампадным маслом листы.