Первым делом метрика отца Михаила. Документ был на плотной бумаге, с каллиграфической записью о рождении и рукоположении. Затем пенсионная книжка самой Анны Захаровны, удостоверявшая ее вдовье положение. Далее — то самое духовное завещание, составленное по-домашнему, но на удивление толково: «Я, нижеподписавшийся протоиерей Михаил Смирнов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю дом со флигелем и всем земельным участком, в границах, каковые существуют ныне, любезной супруге моей Анне Захаровне Смирновой…» Ниже стояли подписи двух свидетелей — дьякона Никодима и регента хора Ивана Петровича, и дата. И, наконец, на самом дне — сложенный вчетверо ветхий план. Не официальный, архитекторский, а скорее памятная записка: от руки начерченные границы сада, дом, флигель, и жирным крестиком — колодец. Та самая яблоня-анисовка была даже помечена словом «Анис».
— Вот, — Анна Захаровна тихо коснулась крестика пальцем. — Это Михаил своей рукой рисовал. Говорил: «Здесь наш родник, здесь наш сад». Кто ж знал, что через столько лет оно пригодится…
Я разложил бумаги перед собой и, отпив для ясности мысли глоток овсяного киселя, обратился к ней:
— Анна Захаровна, стратегия наша будет такова. Мы не будем обороняться и ждать, пока господин Хворостинин подаст на вас в суд. Мы нанесем упреждающий удар. Более того, мы подадим встречное прошение, в котором утвердим ваше право собственности.
— Ах, батюшка, — она всплеснула руками, — да разве ж я смогу? Я в этих управах и судах отродясь не бывала, меня там всякий писец в страх вгонит.
— Не вгонит, — я улыбнулся, — потому что я сейчас всё напишу, и вам останется только передать бумагу в нужное окошко и повторить ровно то, что я скажу. Слово в слово. А если позволите, я завтра же сам вас и провожу. Итак, слушайте.
Я взял гербовую бумагу и принялся за дело. Писал я медленно, объясняя каждый пункт:
— Первый документ: прошение в городскую управу, в присутствие по земельным делам. Я озаглавливаю его так: «Прошение вдовы протоиерея Анны Захаровны Смирновой о признании права собственности на недвижимое имущество в порядке приобретательной давности». Здесь я излагаю, что вы владеете домом, флигелем, садом и спорной полосой с колодцем и яблоней непрерывно и открыто с тысяча восемьсот пятьдесят третьего года — почитай, тридцать пять лет. Что участок этот никогда не числился ни выморочным, ни городским, ни спорным, а перешёл к вам от покойного мужа. Что на участке имеются многолетние насаждения и колодец, вырытый еще свекром. Что границы участка никогда не менялись. Всё это основания для признания права собственности в силу давности владения.
Я дописал, поставил дату и отложил лист просыхать.
— Второй документ: запрос в ту же управу, в архивный стол, — продолжил я. — Здесь я прошу выдать вам заверенные копии городских планов тысяча восемьсот двадцатых годов, на которые ссылается купец Хворостинин. И отдельно прошу разъяснить, на каком именно основании участок под колодцем и яблоней был отнесен к городским землям и в каком году. Это крайне важно: если выяснится, что господин Хворостинин купил несуществующее, или что планы двадцатых годов были позже пересмотрены, его позиция рухнет мгновенно.
— Третий документ, — я взял следующий лист, — это уведомление самому Хворостинину. Я пишу его нарочито сухим, официальным языком: «Милостивый государь, в ответ на Ваше требование о переносе забора, уведомляю, что право собственности на означенный участок оспаривается, и мною подано соответствующее прошение в городскую управу. Впредь до решения дела прошу Вас воздержаться от любых действий, нарушающих существующие границы владения». Это мы отправим заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знает, что дело перешло в официальное русло.
Пока чернила сохли, я взял Анну Захаровну за руку, чтобы она успокоилась и запомнила инструкцию.
— Теперь слушайте главное: что говорить, когда вы подадите бумаги. Это совсем не страшно. Приходите в приемные часы, с десяти до часу. Поднимаетесь на второй этаж, там будет дверь с табличкой «Присутствие по земельным делам». Заходите, не робея. Там будет сидеть столоначальник или его помощник. Вы подаете прошение и говорите спокойно, с достоинством: «Ваше благородие, я вдова протоиерея Смирнова, владелица дома на Малой Соборной, желаю утвердить право на мою собственность по давности владения. Вот документы: завещание мужа и план, им составленный. Свидетели готовы подтвердить». Всё. Ничего лишнего. Ни слова о Хворостинине — о нем написано в бумаге. Если спросят, почему раньше не оформляли, ответите: «Покойный муж хотел сам, да не успел, а я, по незнанию, всё откладывала». Это поймут. Затем спускаетесь этажом ниже, в архивный стол, и подаете запрос. Здесь ещё проще: «Прошу выдать копии планов и разъяснение». Они обязаны ответить в течение двух недель.
Анна Захаровна слушала, беззвучно шевеля губами, повторяя про себя. Потом вдруг встрепенулась:
— А если этот, как его, столоначальник, накричит? Или бумагу не примет?
— Не накричит, — я улыбнулся, — во-первых, перед ним будет вдова протоиерея, а не просительница из подворотни. Во-вторых, бумага составлена по всей форме, на гербовой бумаге, с четкими ссылками на законы. Такие прошения принимают без возражений. Но если вдруг — просто отдайте в окошко, там обязаны зарегистрировать и выдать расписку. Расписку храните пуще глаза.
Она вдруг прослезилась и, достав из рукава платочек, утерла глаза.
— Аркадий Ильич… Да вы мне как сын. Истинно, Господь вас послал. И за флигель, и за это… Век за вас молиться буду.
— Полно, Анна Захаровна, — я смутился и стал собирать бумаги. — Я всего лишь делаю свое дело. И к тому же, должен же я оправдать ваши щи и гречневую кашу.
— А ежели в планах этих архивных обнаружится, что земля та и впрямь городская? — вдруг спросила Анна Захаровна.
— Тогда дело станет сложнее, — не стал отрицать я. — Но не превратится в безнадежное, так что за вашу яблоню и колодец мы еще поборемся.
— Ох, батюшки, — Анна Захаровна вздохнула и сжала в руках папку.
В клубе приказчиков давали завтрак в честь прибытия пароходной инспекции, и оттого на широкой каменной лестнице было шумно и душно. Пахло табаком, сукном, одеколоном. Я же стоял на крыльце, вдыхая свежий, совсем неапрельский холодный воздух с Волги.
Пролетка остановилась, и из нее выбрался Сычев. Он был в пальто нараспашку, несмотря на ветер, и в цилиндре. Увидев меня, он не улыбнулся в своей всегдашней манере, а лишь дрогнул бровью.
— Господин Голенев! — он чуть растянул гласные, словно пробуя мое имя на вкус, и протянул мне пухлую руку в желтой лайковой перчатке. — Признаться, не ожидал, что вы будете искать со мной встречи.
Я пожал его руку, чувствуя, как стальная хватка скрывается за мягкостью перчатки.
— Время вносит коррективы, господин Сычев, — ответил я. — Иногда выгоднее забыть старые обиды.
Я поймал его цепкий взгляд. Сычев хмыкнул и, подхватив меня под локоть, увлек за собой в распахнутые двери клуба.
— «Выгоднее» — мое любимое слово, молодой человек. Пойдемте. Нечего на сквозняке мяться. В кабинете потолкуем, кофейку горячего спросим. Зябко нынче.
Мы прошли через общий зал. Там, за длинными столами под газовыми рожками, уже расселись купцы и инженеры-путейцы. Гул стоял страшный. Щелкали замки портфелей, звенели рюмки, кто-то в углу, размахивая телеграфным бланком, что-то доказывая соседу. Сычев вел меня сквозь эту толпу, как ледокол, слегка наклоняя голову и не отвечая на поклоны.
Кабинет был небольшим, но уютным: темные дубовые панели, тяжелые портьеры и широкая оттоманка, на которую Сычев небрежно бросил пальто. У стены стоял сервированный столик — дымящийся кофейник, графин с коньяком «Финь-Шампань» и легкие закуски: сыр, балык, икра во льду.
— Присаживайтесь, Аркадий Ильич, без чинов, — Сычев опустился в кресло. — Кофею? Или для сугреву чего покрепче? Вы уж простите, что без водки. Для серьезного разговора голова нужна ясная. А разговор, чую, будет серьезный.