Я замолчал, глядя в окно, за которым серые волжские тучи цеплялись за купола собора.
— Какую фразу? — Сычев подался вперед. Его глаза буравили меня насквозь.
— Он сказал: «Вы еще пожалеете, господин Голенев, что не хотите по-хорошему. Время у вас есть, но не так много, как вы думаете».
Повисла тишина. Слышно было только, как в общем зале за стеной кто-то с фальшивым надрывом выводил куплеты из модной оперетки, и стучали ножи по тарелкам.
Сычев молчал. Я видел, как тяжело заходили желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник кресла. Он думал. Сопоставлял. Перед его внутренним взором проносились, должно быть, все те случаи, когда Морозов что-то недоговаривал, уходил от ответа, ссылался на обстоятельства.
— Господин Сычев, — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал участливо и чуть растерянно. — Я, может быть, зря это сказал? Вы побледнели. Я вовсе не хотел бросить тень на вашего компаньона. Просто странно… Батюшка через полтора месяца умер. Да так внезапно.
— Внезапно… — эхом отозвался Сычев. Он поднялся и подошел к окну, глядя на Волгу. Его спина, обтянутая дорогим сукном, казалась каменной. — Да. Морозов и мне тогда сказал: «Представь, какая оказия, помер Голенев. Бумаги-то мы и не успели подмахнуть. Вот ведь незадача». Он еще сокрушался, что все планы рушатся. И просил меня ускорить дело с опекой.
— С опекой? — я широко раскрыл глаза. — Надо мной?
— Ну да. Чтобы опекун ваш, присяжный поверенный этот, был нам с руки. Морозов хлопотал.
Я удивленно покачал головой, изображая юного простака, который впервые видит изнанку взрослых игр:
— Вот оно что… А я-то думал, опекун сам по себе. Выходит, это Морозов его поставил? Ловко.
Сычев резко обернулся. В его взгляде читалась невысказанная, но уже закипающая ярость. И опять не на меня. Мои слова возымели куда большее действие, чем я рассчитывал.
— Аркадий Ильич, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. — Вы мне вот что скажите. Только честно. Как на духу. Когда ваш батюшка… умирал… при нем кто-то был? Что вообще произошло?
Я опустил глаза, комкая в руках салфетку. Плечи мои поникли. Я должен был выглядеть как мальчик, которого боль воспоминаний настигает врасплох.
— Я не знаю, господин Сычев, — покачал головой я. — Меня дома не было. Я в гимназии был, в губернском городе. Приехал уже на похороны. Мне сказали, что от тифа.
— От тифа? — повторил Сычев. — От тифа⁈ Значит это Штольц…
Сычев осекся и замолчал. Нахмурился.
Я покачал головой, изображая удивление, продолжая играть роль наивного юноши, который слишком много говорит просто потому, что не понимает, с кем имеет дело.
— Господин Сычев, — я встал и подошел к нему, взяв за рукав. — Может быть, я дурак, и вы сейчас надо мной смеетесь. Но мне кажется, ваш Морозов вас не уважает. Вы — человек чести, я вижу. Пусть своеобразной, но чести. Вы прямо говорите, прямо действуете. А он… он как змея. Ползает и шипит. И я боюсь, — тут я понизил голос почти до шепота, — что если он мог так поступить с моим отцом, то и вас он не пощадит, когда придет время делить барыши.
Сычев долго смотрел на меня сверху вниз. В его глазах бушевала буря. Наконец он отстранился, прошелся по кабинету, налил себе коньяку — на этот раз полную рюмку — и выпил залпом, не закусывая.
— Вы, Аркадий Ильич, либо очень умный юноша, либо сама судьба вас послала мне в помощь, — глухо произнес он. — Я Морозова знаю восемь лет. Он — лиса. Но в убийцы я его не рядил. Думал, он со мной честен. Выходит, зря думал. Ваш батюшка, конечно, нам мешал, это правда. Земля, вы же понимаете, без него — ничья. Но убивать… — он покачал головой, и я вдруг увидел в его глазах не страх, не злость, а странную, почти человеческую усталость. — Я в такие игры не играю, Аркадий Ильич. И если Морозов вправду замешан… Я сам на него управу найду.
— Господин Сычев, — я крепко пожал его руку, глядя прямо в глаза. Доверять ему я, разумеется, не собирался. Однако впечатление такое хотел оставить. — Я в вас не ошибся.
Он кивнул и отвернулся, уставившись на стену. Такая бурная реакция была не совсем тем, чего я ожидал. Похоже, раскол в компании «кукловодов» куда глубже, чем я предполагал. И правая рука не знает, что творит левая. Я исходил из общего знания природы таких вот «соглашений», особенно на пороге развязки. Когда каждый подозревает каждого. И мне хотелось посмотреть на реакцию Сычева в ответ на полунамек на то, что мой отец, возможно, был убит. А Сычев оказался еще и с принципами. Среди мошенников такое тоже случается. Что ж, тем лучше!
— Значит так, — сказал он наконец, и голос его снова обрел деловую твердость. — Морозову о нашем разговоре ни слова. Вы мне друг, я вам друг.
Я молча кивнул. В общем зале кто-то зааплодировал, должно быть, подали шампанское в честь удачной сделки. Сычев поднялся, хмурый, как туча.
— Вы сказали «Штольц»? — спросил я.
— Что? — Сычев бросил на меня быстрый взгляд.
— Ну, когда я рассказывал вам про отца, вы сказали про Штольца и замолчали, — простодушно объяснил я. — Вы что-то знаете?
— Нет, — резковато ответил Сычев. — Забудьте. Это не имеет отношения к делу.
'Штольц, — мысленно повторил я. — Сергей Аполлонович отправил меня именно к доктору Штольцу за медицинским освидетельствованием, что я в здравом рассудке. Случайное совпадение?
— Вот что, Аркадий Ильич, — сказал Сычев. — Вы хотите доказать свою полезность? Отлично. Я дам вам такую возможность завтра вечером. В управе дают небольшой прием в честь важного гостя. И я хочу, чтобы вы меня сопровождали.
— В качестве кого? — уточнил я.
— Письмоводителя, — чуть подумав, ответил Сычев. — Я собираюсь представиться корреспондентом губернской газеты, так что это не вызовет подозрений.
— Нас туда не приглашали? — спросил я.
— Разумеется, нет! — Сычев улыбнулся. Лицо его снова стало таким, каким я привык его видеть — самоуверенным и насмешливым.
— Корреспондент — неплохая легенда, — сказал я. — Но вы уже давно в Заволжске, вас многие знают. Так что могут с порога заподозрить подвох.
— И что вы предлагаете? — усмехнулся Сычев.
— Курьер для особых поручений, — после недолгого раздумья ответил я. — От какого-нибудь филантропического общества из Казани или Самары. Врываетесь в самый разгар, когда общество уже выпило по первой-второй. Говорите скороговоркой: «Господа, тысяча извинений! Экстренный пакет от княгини N для господина…» Как фамилия виновника торжества?
— Горяинов, — отозвался Сычев.
— «Для господина Горяинова, — продолжил я. — Велено из рук в руки и ожидать устного ответа. Дозволите ли?» Ни один швейцар не задержит человека с казенным пакетом. Вас проводят в кабинет или допустят в залу. Пока вы дожидаетесь «аудиенции» и пьете предложенный «для сугреву» лафитничек, вы уже на вечере. Если родственник удивится и скажет, что не знает княгини — разыграйте искреннее изумление, сверьтесь с бумагой: «Боже, неужели телеграфист перепутал⁈ Примите великодушные извинения…» Пакет тут же запечатываете обратно и ретируетесь. Скандала не будет, ибо благотворительность — дело святое и запутанное.
— Хм… — Сычев усмехнулся. — А вы молодец, Аркадий Ильич! Уверен, мы с вами сработаемся.
«Конечно, сработаемся», — мысленно усмехнулся я.
По дороге до церкви я думал про Сычева и его затею с проникновением на прием в управу. Горяинов, он сказал. Сычев нацелился на эксцентричного помещика. Решение взять меня с собой явно было внезапным. Вряд ли я ему там особенно нужен. Скорее уж он хочет поскорее меня привязать и «прикормить». Особенно сейчас, когда его уверенность в компаньоне пошатнулась.