Я подошёл к доктору и, глядя ему прямо в глаза, добавил тише:
— Поймите, Николай Степанович. Пока они на свободе, над вами всегда будет висеть тень. Кто-то шепнет: «А может, доктор-то был с ними заодно, да вовремя соскочил?». Только громкий, публичный провал всей их махинации, с вами в роли свидетеля обвинения и спасителя казенного интереса, поставит точку. Это не авантюра, это ваша индульгенция. И самая надежная страховка от будущих сплетен.
Доктор долго молчал, поглаживая бородку и глядя на графин с водой. Потом резко выдохнул и взял со стола перчатки.
— Черт с вами, юный искуситель, — проворчал он, но в глазах его уже загорелся холодный, решительный огонек. — К следователю? Идемте. Но если нас там поднимут на смех, я вас лично высеку, невзирая на ваше дворянство.
Идти было недалеко: съезжий дом, где квартировал судебный следователь Герман Петрович, стоял на той же улице, что и дом доктора, только ближе к Волге. Двухэтажное казённое здание из желтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и вечной лужей у крыльца.
Внутри съезжего дома пахло казенными чернилами, махоркой и сыростью. Дежурный городовой, узнав доктора, молча кивнул и ткнул пальцем на лестницу. Мы поднялись на второй этаж. Перед обитой потертым сукном дверью висела табличка: «Судебный следователь 1-го участка заволжского уезда Герман Петрович Завьялов. Прием отъ 10 до 2». Часы показывали половину третьего, но дверь была приоткрыта.
Я постучал. Из-за двери донеслось низкое, усталое: «Войдите».
Камера следователя представляла собой комнату, разгороженную надвое высоким барьером. Барьер отделял «присутствие» — стол для посетителей, несколько венских стульев и вешалку — от «святая святых», где за массивным дубовым столом восседал сам хозяин. Стол был завален синими папками с надписью «ДѢЛО», пухлыми томами Свода законов, огарками свечей в медных подсвечниках и непременным бронзовым орлом на чернильнице. На стене, над головой следователя, висел портрет Государя Императора Александра Александровича, а по бокам — литографии судебных деятелей эпохи реформ: Кони, Плевако, еще кто-то.
Сам Герман Петрович, знакомый мне еще по той памятной встрече у постели Александра Сергеевича, яростно скрипел пером. Перед барьером, на стуле для просителей, сидел Митяй и делал вид, что переписывает бумаги. Увидев нас, он едва заметно дернул уголком рта — обозначил улыбку, но тут же погасил ее, склонившись над столом.
— Честь имею, Герман Петрович, — доктор шагнул вперед, снимая фуражку. — Простите за неурочный визит. Я с новостями по своему делу и с… некоторым предложением.
Следователь поднял голову, отложил перо и оглядел нас. Взгляд его задержался на мне. Он меня как будто узнал, но пока не припомнил, где и при каких обстоятельствах видел.
— Доктор, рад видеть вас в добром здравии. А это кто с вами? — кивнул он на меня.
— Аркадий Ильич Голенев, — я учтиво поклонился. — Сосед и, если позволите, добровольный помощник Николая Степановича в этом деле. Изучаю право, готовлюсь к университету.
— Ах да, вспомнил, как же… Коллега… — хмыкнул Завьялов, переводя взгляд на своего помощника. — Митяй, ты бумаги-то переписал?
— Так точно, Герман Петрович, почти закончил, — пробормотал Митяй, не поднимая головы. Мы с ним старательно избегали смотреть друг на друга.
— Ну, раз почти — иди, займись чем-нибудь в архиве. У нас разговор конфиденциальный.
Митяй вскочил, сгреб бумаги и, бросив на меня мимолетный, совершенно пустой взгляд, выскользнул за дверь. Мы остались втроем. Следователь жестом пригласил нас садиться.
— Я вас слушаю, господа. Что за предложение?
Я кивнул доктору, предоставляя ему право начать. Николай Степанович, чуть нервничая, изложил суть: заявление подано, свидетельство аннулировано, мошенники на свободе, но уверены, что их план работает. И тут я вступил, четко и по пунктам обрисовав идею с подставной страховой конторой.
Завьялов слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Господин Голенев, вам сколько лет, напомните?
— Семнадцать, — ответил я спокойно. — Но это не мешает мне знать статьи Уложения о подлоге и мошенничестве. И понимать, что без улик, взятых с поличным, процесс против этой шайки может затянуться на годы.
— Дерзко, — отрезал следователь. — Слишком дерзко. Ложная контора, переодетые полицейские… Это пахнет провокацией. А провокация, юноша, судом не поощряется.
Видно было, что сама идея действовать на опережение, использовать частных лиц — ему, старому служилому юристу, претит. Но что-то в его глазах уже зажглось. Профессиональный азарт? Или просто усталость от рутинной бумажной работы?
— Допустим, — проговорил он медленно, — допустим, это может сработать. У меня есть два расторопных городовых и жандармский унтер-офицер, старый знакомый. Они будут в штатском, изобразят… ну, скажем, просителей, ожидающих своей очереди. В задней комнате будут ждать понятые и еще двое полицейских. Кроме того, подставная контора не должна выглядеть как новодел. Нужна мебель, вывеска, бумаги… — он вдруг хитро прищурился. — Вы говорите, сотрудники настоящей конторы в отъезде?
— Все верно, — кивнул я.
— И они квартируют в помещении речного управления, — задумчиво проговорил Герман Петрович и посмотрел сначала на доктора, а потом на меня. — Ладно. Допустим. Допустим, вашу идею можно реализовать. Но как мошенники узнают о том, что контора открылась? Вы собираетесь просто взять и сказать им об этом? Я бы на их месте поостерегся.
— Думаю, можно поступить так, — сказал я. — Прежде всего дать объявление в «Торговые записки» о том, что «Якорь» открывается раньше срока. А во-вторых отправить уведомление с курьером. Хотя бы того же Митяя послать. Мол, оповещаем своих клиентов, что мы открылись, добро пожаловать.
Завьялов помолчал, пожевал губу. На лице его отразилась нешуточная борьба. С одной стороны, это мероприятие требовало некоторых организационных усилий и успеха вовсе не гарантировало. С другой — это была возможность быстро и громко провернуть дело, взять мошенника с поличным.
— Я думаю, что наше с доктором участие лучше не афишировать, — сказал я. — Мошенники могут что-то заподозрить. Да и вообще, у вас ведь в подобных операциях гораздо больше опыта.
Герман Петрович медленно кивнул.
— Вы разумный молодой человек, — сказал он. — Не то что…
Он бросил взгляд в ту сторону, куда ушел Митяй.
— Доктор, вы останетесь на пару слов, — сказал Герман Петрович. — А вас, господин юрист, попрошу подождать в коридоре.
Я поклонился и вышел. В коридоре, у окна, стоял Митяй и делал вид, что его чрезвычайно интересует вид за окном. Услышав мои шаги, он обернулся.
— Ловко вы его, — с кривой усмешкой сказал он. — Такая авантюра, я уж думал, что он на смех вас поднимет. Мол, ноги бить еще…
— Каждому хочется иногда быть героем, — хмыкнул я.
Но на душе было неспокойно. Возникало чувство, что я чего-то не учел, чего-то очень важного. И это может в скором времени неприятно аукнуться.
В это же время в гостиной подворья на Марьином спуске
В камине уютно потрескивали березовые поленья, но свет их тонул в резком, концентрированном круге от большой керосиновой лампы под зеленым абажуром, стоявшей на круглом столе.
Сычев вошел бесшумно. Остановился на мгновение, поправляя манжету, и уловил последний, оборванный на полуслове шепот Дарьи Павловны. «… занялся разом с двух концов, там и смоляные бочки были…» Голос ее, низкий и грудной, осекся, едва скрипнула дверная петля. Всеволод Саввич стоял к ней вполоборота, заложив большие пальцы за проймы атласного жилета. Свет лампы скользнул по его массивному, гладко выбритому черепу, оставив глубокие тени в глазницах, и хищно блеснул в черных агатах глаз Никифоровой.