— Как ты прекрасен, мой милый, — шептал Мелькор, склоняясь над дивным телом партнера. — Клянусь Мадонной, ты — безумец, заставить такое тело столько страдать. Ничего, все кончилось, теперь я позабочусь о тебе.
Манвэ блаженствовал. В его горячем освободившемся теле все встало на свои места. Казалось, ночь никогда не кончится. Но наконец в окне забрезжил рассвет, и измученный Мелькор заснул, уткнувшись носом в плечо возлюбленного. А Манвэ заснуть не мог. Он смотрел на гангстера, лицо которого стало спокойным и почти детским, осторожно, чтобы не разбудить, перебирал тяжелые густые пряди светлых волос, и сердце его болело от любви. Это чувство было настолько сильным и острым, что Манвэ испугался. «Я не могу с ним остаться. Не могу. Он разрушит всю мою жизнь, пустит под откос все, ради чего я жил. Это невозможно. Хорошо, что это было, но я должен оставить его. Я его всю жизнь буду любить, но я не могу себе этого позволить». Он встал, быстро оделся, черкнул пару строк в блокноте, положил записку на тумбочку и еще раз на секунду склонился над Мелькором. «Прости меня, любовь моя, — тихо произнес он. — Я не могу. Это вся моя жизнь. Прости». И когда он спускался по лестнице, какой-то тихий голосок шепнул ему: «А чего она стоит, твоя жизнь? Разве это та цена, которую стоит платить?», но он с отчаяньем отмахнулся и через час на взятом в прокат «порше» уже мчался по направлению к Нью-Йорку.
5.
Мелькор проснулся поздно. Солнечные лучи упали ему на лицо и разбудили его. Он потянулся всем телом, повернул голову и увидел, что Манвэ в постели нет. Это ему совсем не понравилось. Он встал, прошелся по номеру, заглянул в ванную. Никого. И чемоданов тоже. Тогда он, уже начиная отчаянно нервничать, пошарил вокруг постели и нашел записку. В ней стояло: «Прости, пожалуйста, но мне лучше уехать. Спасибо за все. М.». Лицо гангстера побледнело и стало почти страшным. Он нехорошо оскалился, сжал записку в кулаке, и вдруг схватил со стола фарфоровую вазу и с размаху запустил в стену. Осколки разлетелись по комнате.
— Скотина, — проговорил он, весь трясясь от ярости. — Маленький мерзавец. Как он мог… — он, пошатываясь, подошел к кровати и тяжело опустился на нее. Разжал кулак и слепо посмотрел на смятый клочок бумажки. — Я люблю тебя, — произнес Мелькор глухо, обращаясь к записке. — Ты что, не понял? Я люблю тебя.
6.
Когда Мелькор закончил свой рассказ, старик в кресле, все это время просидевший неподвижно, шевельнулся, и черные горячие глаза взглянули в лицо гангстера.
— Хорошо, мальчик, — сказал он по-итальянски. — Ты все сделал правильно. Ты любишь его?
— Да, отец, — ответил Мелькор на том же языке. — Я думаю, что люблю.
— Тогда не злись. Укроти свою ярость. Я хорошо понимаю его. Он сделал то, что ему свойственно. Подумай сам, семь лет он сопротивлялся этому, ты думаешь, одна ночь способна все изменить?
— Да, но эту ночь он провел со мной! — возмущенно воскликнул Мелькор.
— Ты слишком самонадеян, — покачал головой старик, глядя на своего приемного сына. — Ему нужно время. Он должен смириться.
— А если он не вернется ко мне?
— Вернется. Есть предел и человеческим мукам, и человеческой воле.
Мелькор опустил глаза и отхлебнул из своего стакана. Потом достал сигарету и нервно закурил.
— Папа, он хорош, как ангел. А в постели он просто дьяволенок. Mama Mia, если бы ты знал, какой у него темперамент… А потом мне кажется, что он честен и будет верен мне. Помнишь, ты говорил, что обязательно найдется человек, с которым я не захочу расстаться? Вот мне кажется, что это он, клянусь Пресвятой Девой. Скажи, что мне делать, отец! Я знаю, что он принадлежит мне, почему он не хочет этого понять?
— Пойди и возьми то, что принадлежит тебе, сынок, — медленно ответил старик. — Сделай, как должно. Пойди и возьми это.
7.
Манвэ провел три кошмарных дня. Он почти не мог работать и совершенно перестал выносить чье-либо присутствие. Больше всего ему хотелось забиться в угол и вспоминать, перебирать ночь, проведенную в двухместном номере, по минутам. Однако он работал, говорил с посетителями, общался с женой, вел свою обычную жизнь. Мысль о том, что он больше не увидит Мелькора, приводила его в такой ужас, что он прилагал все усилия, чтобы она приходила к нему в голову пореже.
В этот вечер он вернулся домой, как обычно, ближе к девяти. В прихожую выскочила Арлен, она выглядела как-то необычно: веселая, возбужденная, раскрасневшаяся. Манвэ не успел и рта раскрыть, как она затараторила: